ПолитФорум ватников России и зарубежья

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



НЕ фантастика

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Вкус черешни на губах

Посвящается Анжеле Мазуренко (Бандуковой) – Ноэле Анхеле,
снайперу национальной гвардии
Приднестровской Молдавской Республики. 
Имена, клички и место действия слегка изменены

Солнечный луч пробежался по лицу, щекотнул скулу и уперся в сомкнутые веки. Все стало красным и страшным. Я не выдержала и открыла глаза…
Надо мной, в такт шагам моих «носильщиков» ритмично колыхалось глубокое синее небо. Если судить по ритму колыханий – тащили меня быстро. Вот интересно только – кто? И куда? Вот бы взглянуть… Ой, мамочки! В-в-в-в!..
Я попыталась повернуть голову и… словно взорвалась от боли! В глазах потемнело. На мгновение показалось, что у меня нет ни рук, ни ног, ни головы – меня вообще нет. Вместо меня – одна сплошная боль. Река боли. Море боли. Океан боли. И я в нем плаваю…
… В двенадцать лет я решила заняться спортом. Любым. Лучше бы, конечно – фигурным катанием, хотя больше всего мне нравилось бегать. С фигурным катанием ничего не вышло: наш городок Дубоссары – маленький… был… сейчас-то его и вовсе – почти нет. Но даже тогда, в далеком восемьдесят втором, о катке у нас можно было мечтать. Это потом я узнала, что начинать карьеру фигуристки в двенадцать лет не то, что поздно, а вообще – бессмысленно, а  тогда я очень жалела, что мы не в Кишиневе живем. Там-то все было… тогда…
Семен Михайлович – учитель физкультуры в нашей школе имени Склифосовского (как же – знаменитый земляк!)  предложил заняться легкой атлетикой. Бегом то есть. Ну и занялась. Стало получаться. Хорошо так получаться. Даже очень хорошо. Я как-то очень быстро набегала на разряд, потом – на следующий. А потом… потом вдруг стало скучно. Надоело. Каждый день одно и то же. Утром - пять кругов по стадиону, вечером – семь. Утром – пять, вечером – семь. И снова, и снова, и без конца – по кругу, по кругу…
Может быть, я бы и не бросила спорт оттого, что он стал скучным, но успехов бы уже точно не добилась. В смысле – серьезных. Нельзя ничего добиться, когда скучно. Но тут, спасибо, Семен Михайлович опять выручил. При городском военкомате была секция ДОСААФ. Военно-прикладное многоборье. Кто не знает, это как биатлон, только без лыж. И даже еще интереснее. Мы и кросс бегали, и гранату метали, и стрельба. Между прочим, не стоя и лежа, как в биатлоне,  а «дуэлка». Перекрестная стрельба. Я больше всего «дуэлку» любила. Кто первый поразит мишень соперника? А судья-секундант у тебя за спиной стоит: опустил винтовку – все, «убит» …
Вот так я нашла свою дорожку в спорте. И на «республику» ездила, и на Спартакиаду. Сначала – от школы, потом – от техникума, а дальше…
Не было дальше. Страны не стало. СССР. Стала независимая республика Молдова. Пока независимая. Потому что очень хочет в Румынию. Только вот мы, русские и украинцы, туда не хотим…
…Эти пришли как-то сразу. Молдавские карабинеры. И вся наша обычная жизнь кончилась. Выходить на улицу было страшно, а дома сидеть – еще  страшнее. Там – обыск, тут – арест. Утром на работу идешь – стоят. Вечером, с работы – стоят. Морды наглые, скалятся, в спину такое говорят… За что?! Что я им сделала?! Вон, у нас в классе половина были молдаване. Не меньше! И все же нормально, все же хорошо: дружили, уроки вместе делали, спортом вместе занимались, на танцы и в кино вместе бегали. Уроки сообща прогуливали… Михай Чугуряну за мной с восьмого класса ухаживал, цветы носил. Может, и поженились бы, да он потом в институт учиться уехал…
А эти… Однажды вечером остановили, обступили и давай руками… «Обыск» - говорят! Я так испугалась, что ни крикнуть, ни пошевелиться не могла. До сих пор эти грязные, потные лапы забыть не могу. Хорошо, наши ребята с винзавода мимо шли. Увидели, подскочили, отбили… А вот подружку мою, Наташку Загоруйко, на следующий день – нет… Она не рассказывала, что с ней сделали, только потом  руки на себя  наложить пыталась. Еле откачали…
Вот после этого я и решила: в гвардию пойду. Пришла, так там меня, мастера спорта по военно-прикладному многоборью, с распростертыми объятиями встретили. Два месяца – обучение снайперскому делу, а тут и девяносто второй настал. И началось…
…- Еще промедол, живо! – грубый голос врывается в мое сознание.
Я чувствую, как что-то утыкается в бедро, а потом словно растекается теплой волной. Внутри меня.
С трудом приоткрываю глаза и чуть-чуть поворачиваю голову. Надо мной склонилось человек шесть парней. Слава богу: судя по одежде – наши. Не гвардейцы, правда. Казаки. Один из них держит в руках пустой шприц-тюбик, двое других протягивают ему такие же, но полные. Тот, с пустым тюбиком, пристально смотрит на меня, затем кладет руку на шею, проверяет пульс:
- Бл…ин, красавица! Ну, ты нас и напугала. Ты чего творишь-то, а? – голос, охрипший, но приятный. – Ты не вздумай помирать, ладно? А то мы тебе так и долги не отдадим…
- Какие долги?
Я-то думала, что спрошу уверенно, четко, звонко. А получается только что-то еле слышное и слабое. Как будто котенок мяучит. Мама, неужели это я так говорю?..
Парень отбрасывает в сторону пустой тюбик:
- Да если б не ты – нас бы там всех положили. Они ж с «крупняка» прижали и – минометами, минометами… Мы теперь все твои должники…
Мне легче. Наверное, укол подействовал и заставил боль отступить. Вот знать бы еще, когда она вернется? Но, так или иначе, в голове прояснилось,  и я вспомнила. Да уж, недолго им быть моими должниками. Потому что мне самой быть уже недолго…
… «Лежку» в этом доме я сама выбирала. С нее хорошо тот берег видно.. И карабинеры – как на ладошке.
Слева наши сидят. Казаки. Это их так называют – «казаки», а на самом деле там кого только нет! Две недели тому назад гвардейцы к ним в гости ходили, вином угощали. Так рассказывали потом, что из тридцати «казаков», настоящих – ни одного! Но ребята воюют. За нас, за дома наши, за то, чтобы по улицам спокойно ходить и ночью без страха спать. И хорошо воюют. Вот только тем, что слева были – не повезло. То ли от большого ума, то ли по чьему-то приказу они заняли дворик, выходивший одной стороной к реке. Аккуратненько пришли, тихонечко перетащили откуда-то мешки с землей, и за ночь оборудовали себе позицию.
Только ребята не знали, что эта местность и этот дворик с того берега давно пристреляны . Из крупнокалиберного пулемета. И утром началось…
…Я увидела, как уже третий казак ткнулся лицом в землю и больше не шевелится. «Лежку» раскрывать нельзя, особенно днем, но я не выдержала. Тут, как на соревнованиях: даже если тебя «убили», команда может победить. Должна победить...
Как на тренировке, разминая, несколько раз согнула и разогнула палец, прильнула к окуляру прицела. В перекрестии появилась фигура. Приклад толкнулся в плечо, фигура сломилась, упала. Я поймала в прицел еще одну. Потом еще, еще, еще…
Что-то с силой ударило меня по голове, в глазах вспыхнул свет, залив и затопив весь мир. Последней мыслью было: «Вот и все»…
...Наверное, уже полдень, потому что небо над головой стало белесым. И качается, качается. Рядом небритое лицо:
- Очнулась, красавица? – И куда-то в сторону, – Так, мужики, нежно положили и быстро сообразили: чем спасительницу кормить будем?
С трудом разлепляю губы:
- Не хочу…
- А никто и не спрашивает: хочешь или нет! У тебя кровопотеря – ого! Мужику не всякому пережить. А ты выпендриваешься…
Возле лица вскрытая банка. Старший шебуршит в ней ножом, противно скребет железом по железу.  Затем в губы тычется ложка. Пробую. Фу, тушенка холодная…
- Ешь, не выплевывай! – хрипит старший грозно. Потом смягчается, – Вот будешь умницей, все съешь – дам на закладку шоколадку.
От мысли о шоколаде во рту становится кисло и противно.
- Не хочу…
- Но, девочка… у нас ничего больше нет, – хриплый голос  становится виноватым. – Сахару хочешь?
- Не…
- Москва, может ей черешенки? – голос моложе и приятнее. – Мы тут видели, по дороге. Уцелела еще…
- Сдурели? Мне и так уже о троих писать! Четвертой двухсоткой стать хочешь?
А мне вдруг так захотелось черешни! С того большого старого дерева, что росло у нас во дворе. Девчонкой я залезала на развилку нижней ветки и ела ягоды, срывая их губами… И этого больше не будет?..
Невольно наворачиваются слезы. Парни заметили их, но истолковали по-своему. Минуту помолчав, тот, у которого кличка Москва, приказывает:
- Так: Цыпа, Насос, Мурмаш и Валент – за мной. Урожай собирать. Лесник, остаешься с ней. Вот, – он передает что-то невидимому Леснику, – вколешь, если опять накатит. Пошли, пошли, пошли!..
Парни исчезают, а тот, который Лесник интересуется густым басом:
- Те удобно? Мож, водички?
Нахожу горлышко открытой фляги, захватываю его зубами. В рот льется противная теплая вода. Но мне кажется, что она чистая и прохладная. И удивительно вкусная – как молодое вино, которое мы тайком выносили с винзавода…
Грохот автоматов точно рвет окружающий мир на куски. Мне кажется,  я слышу хриплый рев Москвы: «А, гад! Н-на! Н-на!»
Стрельба обрывается также внезапно, как и началась. Господи, только бы у них все было хорошо! Ну, пожалуйста! Зачем, зачем я захотела эту дурацкую черешню!..
Я пытаюсь приподняться и сказать Леснику: не надо мне ничего! Пусть ребята вернутся! Но голоса нет, а от неловкого движения снова весь мир затопляет боль. Такая, что я невольно кричу. Наверное громко…
-… Лесник, ты идиот? – хриплый голос Москвы звучит грозно. – Тебе кто сказал, что одного тюбика мало?
- Москва, ты ж сам дал два – густой бас звучит виновато. – Я думал…
- Да хреново ты думал! – Москва бросает бранное слово.
- Ты бы хоть посмотрел, сколько в ней весу, – тот голос, что предлагал черешню. – Дебил!
- Цыпа! Тебя забыли спросить! Проверь лучше пульс.
По груди шарит чья-то рука, но я не стесняюсь. Как будто это не моя грудь…
- Ты чего творишь! – грозный рык Москвы. – Чего там потерял?!
- Пульс…
Мне становится так смешно – так смешно, что я не выдерживаю и хихикаю. Пульс на груди, ага…
Смех совсем тихий, но парни его услышали. Они кидаются ко мне:
- Дева, ты что?
- Красавица, ты это кончай!
- А мы тут тебе черешенок принесли…
Черешню? Принесли? Хочу!
Возле лица появляются ягоды… вместе с ветками! Я изумленно смотрю на них, потом перевожу взгляд на ребят. Цыпа смущенно бормочет:
- Понимаешь, там снизу все уже обобрали… или сбили … надо наверх, а туда… там пулемет, понимаешь… ну, я вместе с ветками… Но ты не думай: она - хорошая, спелая…
- Ага, – серьезно замечает Москва. – А если б мы его не остановили – он бы тебе все дерево притащил…
Но я не слушаю их -  я ем черешню. Кислую, недозрелую. Дома мы такую даже на компот не собирали. Цыпа осторожно отрывает ягодки, пальцами выдирает косточки и кладет раздавленную мякоть мне в рот. По губам течет черешневый сок. Он замечает это и начинает заботливо вытирать мне лицо. Ладони грубые, шершавые, как наждак, но мне все равно – приятно… Цыпа… Ничего себе цыпленок! Настоящий динозавр!
- Цыпа, а как тебя зовут?
- Сашка. А тебя?
- Анжела. А ты откуда?
Сашка собирается ответить, но Москва прерывает нас:
- Красавица, ты извини, но вы после доворкуете. Взяли! Валент, вперед, Насос – сзади. Пошли!
Они снова несут меня, и я вижу, как на фоне неба качаются ветки черешни. Сашка-Цыпа не бросил их, и упрямо тащит с собой. Для меня. Мне хочется приподняться и получше рассмотреть его лицо, а то ведь и не узнаю, если встречу. Но боль не дает этого сделать. Боль. Боль! БОЛЬ!..
…- Лепила, я тебя не спрашиваю: трудно это или нет! – рычит кому-то Москва. – Я тебе по-человечески объясняю: эта девочка – нам сестра! А ему – невеста, понятно?! Она должна выжить! Мы ее что, даром из-под кирпичей выкапывали?! Даром сюда тащили?! Должна, понял, нет?!
Тот, на кого он рычал, начинает что-то бубнить. Наверное, оправдывается. Москва снова рычит, что он сейчас… и  что если только, то еще как… причем моментально! А я чувствую на губах недозрелую черешню. Сладко-кислую, пахнущую домом, детством, счастьем…
- Парни! Взяли! Осторожно, осторожно!
Надо мной склоняется Москва:
- Анжел, ты, это… не переживай, в общем… Если что – у нас долечим. В Москве… Мы тебе жизни задолжали, девочка…
Он касается моей руки, и тут же надо мной появляется Цыпа. Сашка…
- Анжела. Ты смотри, ты не вздумай! Я тебя  обязательно… Ты жди...
Он осторожно касается губами моей щеки. Остальные кричат: «Бывай, сеструха!» А меня уже куда-то везут. Перед глазами все расплывается. Нет неба, нет земли, нет меня… Только вкус черешни на губах…

От автора. Я часто встречаю ее. Она живет совсем рядом, и хотя бы раз в неделю я вижу их вместе с мужем. Он – высокий, огромный, очень сильный. Она – маленькая, худенькая, с короткой стрижкой. Немного прихрамывает, поэтому если им далеко идти, она опирается и на руку мужа и на палочку и старательно шагает, упрямо игнорируя робкие предложения мужа присесть и отдохнуть.
Муж не чает в ней души, и готов исполнить любую просьбу, любое пожелание, любой каприз. А если он не сможет – мало ли как бывает – ей стоит только позвать нас, и еще четверо человек, бросив все дела, бросятся к ней на помощь. Потому что мы – должники. И будем платить этот долг, пока живы…
Только Санька Тихонов – Цыпа – не прибежит. Но не подумайте о нем плохо. Просто ему не встать из могилы под Бендерами…

+3

2

ТОСТ

Ну, мужики, четвертый тост! За врагов! Чтобы спички у них отсырели, чтобы указательный палец судорогой свело, чтобы жены им рога ветвистые наставили… За вас, вражины!.. Хорошо пошла! Чего?..
Снайпера, говоришь? М-да уж, вспомнил удачно. Хорошо, что я проглотить успел, а то бы подавился… Имел счастье разок с ними накоротке переведаться… Чего делали? «Гоняли» их? А, в смысле «ловили»? А то как же – ловили, и еще как! Правда, это они меня ловили, да так, что чуть было не поймали… В смысле, я не поймал… свинца в оболочке, грамм двенадцать…  Поподробнее? Ну, как знаете…

Горы, горы… Красивые они, заразы, вот до жути красивые, до дрожи, до смерти! А весной – особенно… Как же, мать его назывался этот городок? Расстреляйте – не помню. Можно, я буду называть его «городок гаубицы»? Почему такое название? А потому, что именно в этом городке мы оставили одну из двух наших М-30. Микротрещины в наружном цилиндре накатника. После первого же выстрела начинал «плакать». Ну, капли гидравлического масла на поверхности. А в последний раз, при обстреле боснийских позиций она так хорошо плюнула этим маслом, что у Витьки-Тракториста полщеки обожгло. Ну да, в самую мордуленцию и харкнула. И попала так точно, как снарядами никогда не попадала… Короче, мы ее на ремонт оставили. А сами дальше двинули. «Сами» - это шесть грузовиков, две пушки ЗиС-3, одна гаубица М-30 и три десятка лбов из той породы, которым дома не сидится, а все хочется отыскать приключений на свою ж… Чем мы, собственно говоря, и занимались последние… ну, неважно сколько месяцев, на территории «Республики Сербской», которая отделилась от Боснии и Герцеговины, которые, в свою очередь, отделились от Югославии.
Сначала-то мы в минометчики угодили, но после – после минометчиков сильно много стало, вот нас в артиллеристов и «переквалифицировали», так сказать. По чести, по совести, пушкари из нас были, как из дерьма – снаряд, хотя это – только поначалу. Потом подучились, попрактиковались, и вот, пожалуйте: восьмой отдельный артиллерийский дивизион, приданный корпусу «Дрина» – прошу любить и жаловать! Отправлен блокировать Жепу. Да не жопу, а Жепу – городок такой. Бошняки там окопались, а у сербов к ним вопросы накопились. Очень хотелось уточнить: а что это вы там с детишками, бабами и стариками сербскими натворили? Ну, нам тоже приперло немаканных об том порасспрашивать, вот и бабахали мы со всех стволов по обрезанским позициям. Хорошо так бабахали: после нас – только лунный ландшафт и оставался. Ну, да не о том речь…
В тот день мы перебазировались. По своей территории, да всего на пятьдесят километров – чем не туристический маршрут? Тем паче, что погода хорошая, сами сытые, довольные и все у нас – зашибись!
Едем, значит, и дорожка такая – ну, не то, чтобы горный серпантин, а, в общем  – предгорья. Едем час, едем два… Полста кэмэ – это по прямой, а по дороге – больше по дороге получается. Вот так и катимся себе, под ясным синим небушком, да ясным ярким солнышком. А время – к обеду. Значит, вставать где-то надо, и чтобы водичка рядом, и кустики – ну, чтоб после обеда далеко не бегать… О! Вот, как раз такое местечко и нарисовалось! Дергает меня Сашка-раз за рукав – смотри, мол, командир, место-то какое. Прям по заказу…
И ведь не сказать, чтобы я новичком был, и ведь знал, что самое красивое место на войне – почти наверняка дорожкой к кладбищу окажется, а вот поди ж ты! Кивнул башкой, ровно болванчик фарфоровый, и весь наш дивизион туда и свернул. Встали, точно бараны перед бойней – в линию. Так выезжать проще потом будет…
Выгрузились, харчишки какие-никакие достали, расселись. Прям забыли, что вообще-то – война вокруг! Костерок развели, жизни радуемся. В ручейке водички набрали, чаек кипятим, лясы точим. Вот как домой вернемся – ух, какая жизнь начнется! Ребенок на то время только у меня был, так парни насели: расскажи, да расскажи, как с ребятешком живется? Рассказываю, по ходу – хлебушек с мясом жуем, заварку в котел бросили: сейчас попьем горяченького, оправимся по кустикам да и дальше двинем. И тут…
Выстрел я не сразу услышал. Только увидел, как у Макса – Бродя его кличка была, – так вот у Броди голова дернулась. И лег он лицом в землю. А выстрел только тогда по ушам и ударил…
Тут столпотворение вавилонское началось. У половины парней автоматы – в грузовиках лежат, бронники у всех – там же. Разленились. Половина тех, что с оружием – вокруг палят бестолково, а вторая половина – к грузовикам рванула. И снова один выстрел через весь этот грохот пробился. И Вовчик – не Черный, а второй, не упомню уже кликуху его, на задницу – шлеп! А потом на бок валится, а затылка у него – нет!..
Тут уж все палить похерили, и под грузовики, да за орудия. Съежились все, будто кролики, каждый норовит в землю вжаться, чуть не вдавиться в нее. Ан хренушки – в каменистую землю не больно-то вожмешься. А под грузовиками – страшно. В кузовах, промежду прочим – снаряды лежат. Сейчас пуля в бак прилетит – и всем коллективный шиндец!
Нам бы до тех стволов, что в машинах лежат, добраться – глядишь, чего бы и сладилось, а то ведь оба пулемета – там, автоматы – только у двенадцати человек, да и то – у четверых уже патроны на исходе. А эти – снайперы, сволота такая! – чего вытворяют. Один нам головы поднять не дает, а второй тем временем с фланга к нам и – бабах! Лешка-Седой вон – лежит, весь в крови, рот только беззвучно открывает, ну, как рыба пойманная. От боли голоса нет. Ему  сейчас промедол срочно вколоть надо – шок снять, а попробуй-ка, сунься к нему. Я попробовал – еле назад прянуть успел. Пуля в камни возле самого моего носа долбанула – глаза крошкой запорошила. Еще бы чуть – я бы там и остался…
Лежим, в землю врасти стараемся. Сначала ужас накатил – вот как если в жаркий день ведром холоднющей воды со льдом обдать. Руки-ноги – ватные, пальцы занемели, словно отлежал их. «Стечкина» из кобуры минут пять тащил, все вытащить не мог. А когда вытащил, как посмотрел на него – хера ли с тебя толку, товарищ АПС? Ты ж даже в самых смелых своих фантазиях и до половины расстояния, что до снайпера, не добьешь. Он ведь, гнида, может метрах на восьмистах работает, а я тут… Кандидат в двухсотые
Третью двухсотку  нам минут через пять нарисовали. Старого, ну то есть ростовчанина Андрюху Старкова. Он, бросился было к грузовику, тут его и… Как тетерева, на взлете… А что мы могли? Разве что выть. И только пули по металлу – дзинь! Да по камушкам – джик! Лежим, ждем, когда по телу «туп!» будет…
Когда Владик-Волчар – Волоков его фамилия, – свалился с пулей в плече, мне вдруг как-то пофигу все стало. Нет, страх не прошел, в смысле совсем, но вдруг такие мысли в голову полезли – ой, мама! Вдруг стукнуло, что вот лобстера я жареного никогда не ел, да теперь видно уже и не поем. И тут же вдогон прилетело: зато я знаю, что анчоусы и кильки – одно и то же. И снова грустная мысль: вот девственницы у меня никогда не было. И анальный секс я с женщинами не пробовал, а дело к тому идет, что уже и не попробую…
Вот еще травинки, которые прямо рядом с моим лицом торчат, считать начал. Травинки чахленькие такие, бледненькие. Так ведь и не сезон еще для них – чай, не май месяц. Восемь их, травинок этих было. Две повыше, остальные – совсем маленькие. Вот смотрю на них и думаю: они вырастут, а я и не узнаю – чего хоть это за травка такая?..
У нас потерь прибавилось. Еще один «двести» и пара «триста». Седой кричать начал. С Волчарой, дуэтом. А мы сделать ничегошеньки не можем. Оружия нет, да еще снаряды эти… Того и гляди, взорвемся…
И тут вдруг подумалось мне, что вот так подохнуть – дело последнее. Что ж мы им, ягнята, что ли? Которые молчат? Рукой парням показал – мол, надо всем разом, на грузовики рвануться. Оружие возьмем – раз, а то еще и засечем, откуда к нам эти пули-пташечки прилетают? Может, хоть не завалим, так хотя бы попятнаем этих тварей!
Парни головами кивают – поняли. И смотрят на меня. Все верно: раз командир – значит, первым и подниматься. Тут у меня все мысли сторонние ушли, и снова – ужас накатил. Ведь убьют сейчас – к гадалке не ходи…
Только как страх накатил, так куда-то и укатил. Почти сразу же. Ну, убьют, ну, и чего? Все одно: помирать когда-то, да придется. Может, мой срок сейчас и пришел?..
Я уже и патрон в ствол загнал, и подобрался, как волк перед прыжком. Может, успею до пулемета добраться, а с этим механизмом я еще в срочную – на «ты» был. Может, сам их, сук этих, достану?..
Только, как в одной хорошей песне поется, «видно, не судьба была, пули мне отведати». Вдруг выстрелы, вопли, да такие, что, кажется – целое стадо обезьян в арсенале оттягивается. Мы как-то разом все почувствовали, что снайперам резко не до нас стало – рванули за оружием. Я только рукой на орудия махнуть успел, а с «зисок» уже чехлы посдергивали, станины развели, уже стрелять изготовились. И нашим раненым помощь подали: кому – жгут, кому – тампон, всем – промедол…
Замерли, ждем, и тут… Честное слово, чуть не разревелся, когда услыхал:
- Эй, славяне, не стреляйте! Свои!
У меня губы трясутся, но марку держу. Не новичок все-таки…
- Свои? А кто такие?
- РДО! – и номер вдогонку...
Ну, тут уж совсем от сердца отлегло. Казаки. Наши. Братишки…
Минут через пять они к нам вышли. И ведут пленных снайперов. Вернее – волокут. И не снайперов – снайперш…
Мы обалдели. Стоим – глазам своим не верим. Это что же: вот эти соплячки нас чуть не уделали? Бл…ин…
Смотрим мы на этих девок и не знаем, что сказать. Нет, мы не монахи, и не праведники, и на войне всякое бывало. И деревни под уровень грунта ровняли, и по молокососам-фанатикам стрелять приходилось. Да и с женщинами… ну, с боснячками… иногда… это самое… Короче: бывало, и бывало всякое. Но тут…
Мои орлы меж собой пошушукались, а потом Витька-Тракторист тихонечко мне так, на ухо:
- Слышь, Вада, ты это… Мы, короче, их… Не будем, короче. Ни я, ни остальные. Казаки – пусть их… Только лучше бы, что б они их сразу… А?
А мне и самому тошно. Нет, я им ничего не простил, и прощать не собирался, но вот… Все-таки нас два десятка мужиков, и казаков этих – еще человек сорок. Нельзя так над бабами… Не по-человечески…
Подошел я к их командиру да и так, спокойненько поинтересовался: а чего, мол, братишка, вы с этими сучками делать собрались? Я, мол, в том смысле, что, может, их расстрелять, да и все?..
Послушал он меня, послушал, потом улыбнулся, да и говорит:
- Ты что, братуха, головой ударился? Казаки с бабами не воюют. Чего удумал: «расстрелять»! Отпустим…
Тут уже я решил, что и в самом деле башкой об камень навернулся. То есть как это «отпустим»?! А за моих четверых двухсотых кто ответит?!!
Только за голову свою я переживал рано. Смотрю, казаки им локотки стянули да и поволокли куда-то. Только хотел я у командира их спросить, куда, как он сам ко мне повернулся:
- Мы, тут с ребятами распадочек один видели. Подходящий, кажется. Пошли?
Я пятерых с ранеными оставил, а с остальными – за казачками потопал. Шли недолго – с километр, не более. А как на место пришли – я аж вздрогнул…
Обрыв. Не то, чтобы какой-то там ужасный, но метров десять – верняк. Внизу – скалы, между ними – ручеек бежит. Казачий командир – имя у него самое что ни на есть казачье – Артур! – и говорит:
- Вот, девоньки, отсюда – свободны.
И рукой так слегка отмахнул. И казаки этих девок давай к обрыву подталкивать. А те еще не понимают, что с ними сделают, только видят, какая у Артура улыбка. А улыбка у него такая была – сказать нельзя…
Одна из них ранена была. Левая рука плетью висела. Вот ее первую и… Она-то, в последний момент сообразила, что сейчас будет, рванулась, да куда там… Повалили, за руки, за ноги схватили и – фьюить! Только взвизгнуть разок и успела.
А вторая на колени бухнулась и давай вымаливать, чтобы отпустили. На приличном таком русском. Только акцент прибалтийский.
Я не удержался, да и спросил:
- Ты, дева, откуда родом-то?
Та мне в ноги:
- Из Даугавпилса! Не хотела! У меня мама… бабушка… сестренки маленькие…
Я, вообще-то, человек не жестокий. Наоборот, скорее. Нет, приходилось мне пленных крепко допрашивать, и не один раз, только удовольствия мне от этого не было. Надо – так надо, но для удовольствия… Извините, у меня – другие радости!
Но вот тут… Какие, на хрен, сестренки?! Какие мамы-бабушки?! А Бродя, Старый, Наф-Наф и Вовчик этот, который не Черный?!! Ты же, сучка, нас – как в тире! А мы тебя?.. Хера!
Пнул я ее ногой, она за обрыв и того… Только мы когда оттуда шли, слышал я – стонала она. Наверное, нелегко умирала, долго…

Так, а что у нас водка выдыхается? Налейте-ка, мужики. Ну, братишки, давайте за нас! За живых!

+1

3

Серб, нельзя ли в посвящении заменить слово клички на прозвища или позывные?

0

4

airis написал(а):

Серб, нельзя ли в посвящении заменить слово клички на прозвища или позывные?

airis, понимаете, здесь- хроника, а не художественное обрамление.

0

5

Поручик написал(а):
airis написал(а):

Серб, нельзя ли в посвящении заменить слово клички на прозвища или позывные?

airis, понимаете, здесь- хроника, а не художественное обрамление.

Хроника тоже может быть откорректирована в смысле терминов. Согласитесь, кличка все же больше подходит для другой категории. Рассказ очень трогательный, настоящий, действительно задевает за живое, поэтому хочется, чтобы все было т.с. идеально.

0