ПолитФорум ватников России и зарубежья

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Из истории науки

Сообщений 1 страница 25 из 25

1

Нарушения научной морали и процветание шарлатанов в науке

10.09.2019

Я авторитетно заявляю, что не было ни одного образованного биолога в тридцатые и сороковые годы, кто мог бы вполне серьезно воспринимать лысенковское «учение». Если грамотный биолог стоял на позиции Лысенко — он врал, выслуживался, он делал карьеру, он имел при этом какие угодно цели, но он не мог не понимать, что лысенковщина — это бред!

В.П. Эфроимсон

Как младший агроном превратился в большого ученого?

Сегодня Трофима Денисовича Лысенко нередко представляют выдвиженцем Партии коммунистов и проводником чисто большевистских установок в науке. Также часто говорят о трагической роли, которую Лысенко сыграл в судьбе другого выходца из крестьянских кругов — академика Николая Ивановича Вавилова, тоже агронома по образованию, не защищавшего ни кандидатской, ни докторской диссертаций, но, в отличие от Лысенко, славившегося своей образованностью, плодотворно трудившегося в науке, а не около нее.

Остается непонятным, как же Лысенко без серьезных научных работ превратился в академика трех академий. В две академии его выбрали (причем голосование было тайным). Значит, кто-то оценивал его вклад в науку, агитировал за него, публично и громко называл выдающимся ученым. Из ниоткуда, как черт из табакерки, он выскочить не мог, а следовательно, нужно понять, каким был генезис его внедрения в науку. Ведь при выдвижении малообразованного человека, ничем науку не обогатившего, а лишь занимавшегося обманом и саморекламой, рекомендатели нарушали правила научной этики, отвергали моральные запреты и сами способствовали взлету шарлатана, каковым Лысенко, несомненно, и был. Печально, что таких, как Лысенко, в советской науке развелось немало, но другие «лысенки» не «засветились» так ярко, поскольку умело прятались за спины талантливых сослуживцев, приписывались к ценным работам, часто отодвигая на задний план истинных авторов открытий. Если присмотреться более пристально, то можно заметить, что и сегодня в российской действительности находятся случаи, когда академики протаскивают в члены своего престижного клуба деток и родственников или же угодных им прилипал и подхалимов, оттирая от академической кассы по-настоящему успешных в науке, а не в карьере людей. Таким образом, изучение данной темы — далеко не праздное занятие и вовсе не простая дань прошлому.

Решающая роль Вавилова в выдвижении Лысенко

Насколько я знаю, первым, кто заявил печатно, что главную роль в выдвижении Лысенко в верхние эшелоны научного истеблишмента сыграл не кто иной, как Н. И. Вавилов, был американский историк Д. Жоравский; тот же тезис позже развивал писатель М.А. Поповский в книге «1000 дней академика Вавилова». О роли Вавилова в продвижении Лысенко в ученые писали и люди, хорошо знавшие Николая Ивановича (Е.С. Якушевский и Н.П. Дубинин), лично наблюдавшие развитие взаимоотношений Вавилова и Лысенко.

С учетом сказанного правомерно попытаться в краткой форме изложить как историю поддержки Лысенко учеными, так и понять, чем руководствовались те, кто воспринял как последнее слово науки предложения Лысенко [1]. Герой нашей статьи поступил в 1922 году на заочное отделение Киевского сельхозинститута (еще провинциального города до 1934 года; столицей Украины тогда был Харьков). Окончил он его в 1925 году и в том же году переехал на работу в Азербайджан, в город Ганджу (Кировобад в советское время), на экспериментальную станцию. За работой станции следил Н. И. Вавилов, он и узнал о младшем агрономе Лысенко, который вместе с Д.А. Долгушиным проводил два года опыты по выращиванию озимой пшеницы одновременно с яровой. Они сбрызгивали семена озимой пшеницы водой и, когда появлялись проростки, держали их некоторое время на холоде, а потом высевали весной (а не осенью) одновременно с яровой пшеницей. В течение двух летних сезонов им удалось добиться формирования колосьев одновременно с яровой. Они объявили о превращении озимых пшениц в яровые, вывод привлек внимание Вавилова, и он пригласил авторов представить доклад на I Всесоюзном съезде по генетике, селекции, семеноводству и племенному животноводству в Ленинграде в январе 1929 года. Результаты двухлетних экспериментов (без необходимых контролей и статистического анализа) не давали права докладчикам делать широкомасштабные выводы, но тем не менее они решительно объявили о доказанности перехода озимой пшеницы в яровую. Летом того же 1929 года в газете «Правда» появилась восторженная статья об открытии агронома Лысенко, а затем нарком земледелия Украины А. Г. Шлихтер опубликовал (также в «Правде») статью, в которой на всю страну заявил, что благодаря «методу агронома Лысенко» его отец — малограмотный крестьянин с Полтавщины — сумел увеличить урожайность пшеницы на треть. С этого началась газетная шумиха о решении главной проблемы страны — снабжении хлебом. Напомним, что 1929 год был годом тотальной коллективизации сельских хозяйств в СССР, приведшей к колоссальным несчастьям страны — развалу сельского хозяйства, смерти около 10 млн лучших крестьян, жуткому голоду, гибели скота, утрате стародавних российских сортов и т. п. Никаких дополнительных экспериментов с января по июль 1929 года Лысенко не провел, все его обещания были бездоказательными.

Сотрудники Вавилова во Всесоюзном институте прикладной ботаники и новых культур (ВИПБиНК, позже переименован во Всесоюзный институт растениеводства) пригласили Лысенко выступить на заседании ученого совета института. Случай представился осенью, когда в Ленинграде было созвано совещание, на котором Лысенко числился одним из главных докладчиков. В тот приезд, 1 сентября 1929 года, Лысенко и выступил в ­ВИПБиНК. Вавилов в это время был в зарубежной поездке. Лысенко назвал свой доклад «Вопрос об озимости» (термин «яровизация» озимых пшениц появится у него чуть позже) и начал с категоричного утверждения, что «принципиального различия между озимыми и яровыми формами злаков не существует. Все злаки — озимые, но только с различной степенью озимости. Яровых злаков нет».

Различия между озимыми и яровыми пшеницей, рожью и другими злаковыми растениями многообразны. Их изучало много поколений ученых, тысячелетняя мировая практика земледельцев накопила массу приемов культивирования озимых и яровых. В одних климатических зонах более удачными оказывались посевы озимых, в других — яровых культур. Теперь же Лысенко разом перечеркивал и мировой земледельческий опыт, и вековые наблюдения ученых. Но время было лихое, революционное, в стране ломали привычные «нормы, установки, которые стали тормозом на продвижении вперед», как утверждал Сталин; осторожность старорежимных «спецов» просто раздражала многих из «рвущихся вперед», и в этой атмосфере эйфории, умело культивировавшейся большевистской пропагандой, было даже престижно объявить о «крушении догм» в самых разных областях. В этом отношении Лысенко шел в ногу со временем.

Уже на этом этапе ученые могли (и по сути дела должны были!) отметить ненаучность главного утверждения Лысенко, что у яровой и озимой пшениц отсутствуют различия в генетической структуре. На явный нонсенс такого заявления никто докладчику не указал (сегодня определены и охарактеризованы гены, детерминирующие эти различия). Члены совета высоко оценили работу Лысенко и вполне уважительно, даже восторженно охарактеризовали докладчика. В том же 1929 году Наркомат земледелия СССР высоко оценил вклад Лысенко в решение продовольственной проблемы и одобрил яровизацию.

С 1930 года начинает хвалить Лысенко и лично Вавилов. Он поддержал идею яровизации как новаторскую. Влиятельный французский ученый и администратор Эдмон Рабатэ — генеральный инспектор Французского правительства по сельскому хозяйству и директор Национального агрономического института Франции — обратился 7 февраля 1930 года к Вавилову с просьбой порекомендовать ему литературу по очень специальному вопросу: о развитии первого листа злакового растения (колеоптиле). Колеоптиле окружает проросток растения, образуя вокруг проростка трубку, защищающую его от повреждений и вредных влияний. Вавилов быстро ответил во Францию письмом, датированным 10 марта того же года, и рекомендовал коллеге познакомиться ни с чем иным, как с работой Лысенко по действию низких температур на проростки пшеницы. Остается только удивляться тому, какую несуществующую связь между биологией колеоптиле и холодовым проращиванием мог усмотреть академик Вавилов.

20 февраля 1931 года Лысенко был приглашен выступить с докладом на Президиуме ВАСХНИЛ, и руководители академии и прежде всего ее президент Вавилов причислили Лысенко к рангу выдающихся исследователей и объявили, что яровизация уже «себя оправдала». В решении, подписанном президентом ВАСХНИЛ Вавиловым, говорилось, что ряду институтов предписано помогать работе Лысенко и что «автору метода… выдано материальное вознаграждение».

Вавилову не стоило труда (вернее говоря, это была его прямая обязанность) разобраться в том, что за опыты осуществил Лысенко (как было ясно и тогда, их просто не существовало!). Подобный перекос в оценках не был бы столь пагубным, если бы восторг не выплеснулся за стены кабинета президента ВАСХНИЛ. Однако через день в центральной газете снова под кричащими шапками был напечатан отчет о заседании и приведена резолюция Президиума ВАСХНИЛ.

Летом 1931 года Вавилов как президент ВАСХНИЛ подписал новое постановление: «ассигновать [Лысенко] из бюджета академии 30 000 руб.». В июне того же года коллегия Наркомзема СССР выносит директиву: засеять яровизированными семенами озимой пшеницы (заметьте, озимой, а не яровой) 10 тыс. га пашни в РСФСР и в десять раз больше — 100 тыс. га — на Украине. Буквально через две недели, 9 июля 1931 года, коллегия принимает решение о предоставлении лаборатории Лысенко ежегодно по 150 тыс. руб. на исследования, об издании журнала «Бюллетень яровизации» под редакцией Лысенко и о других поощрениях. На 1935 год Совнарком СССР утвердил новый план: 600 тыс. га (но уже посевов яровизированной яровой, а не озимой пшеницы, признав этим, что с яровизацией озимой пшеницы покончено).

Уже в 1932 году Лысенко стал настаивать, чтобы яровизировали не только пшеницу, но и другие культуры, с которыми пока еще не успели провести никакого исследования, — картофель, кукурузу, просо, траву суданку, сорго, сою, в 1933 году — хлопчатник, а затем и плодовые деревья и даже виноград. Жонглирование предложениями становится самой характерной чертой лысенковской тактики.

От речи к речи Лысенко смелел в представлении цифровых данных, быстро сообразив, что проверять его никто не собирается, а от завышения собственных успехов его акции растут. Эту «вексельную» систему он прочно усвоил уже в начале карьеры, уловив цепким крестьянским умом истину, недоступную совестливым коллегам по науке: на верхах устали от просьб и сетований ученых, обещающих лишь крупицы из того, что властям хотелось бы получить немедленно.

Эта нехитрая мысль требовала, правда, смелости. Боязнь оказаться банкротом сковывала даже тех ученых, кто готов был выдать завышенные обязательства, ибо они понимали, как легко оказаться у разбитого корыта. Однако у Лысенко было коренное отличие. Он уже тогда понял, что его векселя не только не предъявят к оплате, но и, предъявив, дела не выиграют. Он придумал новый метод «делания науки» — так называемый «анкетный метод». Суть его состояла в следующем: помощники Лысенко рассылали по колхозам анкеты и просили счетоводов и руководителей колхозов указать, какие площади заняты посевами яровизированных семян, как развивались обычные и яровизированные растения и т. п. Анкеты не были документами строгой отчетности, почему и заполняли их произвольно, «ненарочно» приукрашивая действительность. Сотрудники Лысенко суммировали полученные данные и представляли в государственные органы победные реляции о достигнутых небывалых успехах, хотя истинные статистические данные показывали, что дела с урожаями шли в стране всё хуже и хуже. Рсцвела типичная для советских условий бумажная кампания вокруг яровизации, в которой все стороны, несомненно, всё понимали, но испытывали радость от выводимых на бумаге цифр.

Вавилов, который по должности обязан был знать реальное положение дел в колхозах и совхозах, решительно поддерживал яровизацию и считал, что она «победно шествует по стране». Весной 1932 года, когда формировали состав советской делегации для поездки в США на VI Международный генетический конгресс, Вавилов как глава подготовительного комитета посчитал, что в группу генетиков, едущих на конгресс, нужно включить Лысенко. В письме от 29 марта 1932 года Вавилов сообщил ему, чтобы тот выступил на конгрессе и «подготовил бы демонстрацию работ». В мае того года Вавилов съездил в Одессу и писал оттуда своему заместителю в ВИРе — Н.В. Ковалёву: «Работа Лысенко замечательна. И заставляет многое ставить по-новому. Мировые коллекции надо проработать через яровизацию».

Лысенко на конгресс не поехал, но и в его отсутствие, выступая на конгрессе с пленарной речью, Вавилов высказался о работах Лысенко следующим образом: «Замечательное открытие, недавно сделанное Т.Д. Лысенко в Одессе, открывает новые громадные возможности для селекционеров и генетиков… Это открытие позволяет нам использовать в нашем климате тропические и субтропические разновидности».

Из Америки Вавилов еще раз пишет Ковалёву о волнующей его проблеме: «Сам думаю подучиться яровизации».

По завершении конгресса Вавилов выступил с несколькими лекциями в США и в Париже, где характеризовал работу Лысенко как выдающуюся, пионерскую, имеющую огромное значение для практики. Возвратившись из поездки, он публикует 29 марта 1933 года в «Известиях» пространный отчет о ней, где пишет: «Принципиально новых открытий… чего-либо равноценного работе Лысенко, мы ни в Канаде, ни САСШ (Северо-Американских Соединенных Штатах. — В. С.) не видели».

Разбирая важнейшую для себя проблему новых культур, Вавилов в 1932 году пишет в книге того же названия, что опыты Лысенко «показали большое значение в вегетации различий районов по длине ночи (фотопериодизму)», хотя ни в одной из опубликованных работ Лысенко даже упоминаний о подобных опытах нет и, следовательно, Вавилов просто приписал Лысенко научные достижения, о которых тот и слыхом не слыхал…

Лысенко до 1935 года преувеличивал пользу от яровизации, произнося слова о двукратном увеличении урожаев, которые позже напрочь забыл и никогда уже не употреблял: «У меня есть цифры по Северному Кавказу. В отдельных колхозах яровизация… дала примерно 6−8 ц дополнительного зерна с га… Я считаю, что мы можем получить… УДВОЕНИЕ урожая в отдельных случаях… И если до сих пор это еще не сделано, то в значительной мере здесь вина земельных органов».

На подобные непроверенные и неподтвержденные авансы, так же, как на ссылки о вольных или невольных вредителях в земельных органах, могли клюнуть люди, плохо разбирающиеся и в растениеводстве, и в науке вообще. Тем не менее, присутствовавший на заседании Вавилов ни в чем не усомнился и даже более того — указал на новую область, где якобы с успехом можно применить лысенковскую яровизацию, а именно на ускорение работы по выведению сортов, т. е. направление, в котором сам Вавилов постоянно обещал властям срочно добиться решающих успехов.

Вавилов говорил: «До сих пор селекционеры работали на случайных сочетаниях. Сейчас работы тов. Лысенко открывают совершенно новые, невиданные возможности для селекции… В свете работ тов. Лысенко нужно круто повернуть, перестроить селекционную работу».

20 декабря 1933 года газета «Соцземледелие» еще раз использовала авторитет Вавилова для поддержки мифа о том, что яровизация способна увеличивать урожай. Из заметки в газете следовало, что Лысенко удалось привлечь Вавилова для поездки летом 1933 года на Северный Кавказ, где они вдвоем осмотрели посевы хлопчатника, выполненные промороженными (яровизированными) семенами, и оказалось, что будто яровизация дала удвоение (!) сбора хлопка, и потому сразу же за упоминанием фамилий Вавилова и Лысенко шел текст, набранный жирным шрифтом: «Двести процентов повышения урожая самого ценного доморозного хлопка-сырца и 36 процентов повышения общего урожая обязывают к скорейшему продвижению яровизации на хлопковые поля колхозов и совхозов».

Этот «успех» с хлопчатником был очень важен. Задание расширить посевные площади под этой культурой, чтобы дать стране дешевый и надежный путь выхода из иностранной зависимости в ценном сырье, поступило лично от Сталина. Поэтому за решением проблемы хлопчатника и земельные, и партийные органы следили особенно пристально. Конечно, такая крупная удача, да еще приправленная ссылкой на самого известного в стране эксперта в вопросах растениеводства — академика Вавилова, — не могла пройти мимо взора руководства страны.

Трудности использования коллекции семян, собранной Вавиловым

Разумеется, эта нескрываемая симпатия к агроному Лысенко и необычайно сильное тяготение к яровизации не могли возникнуть беспричинно. Вавилов явно увидел в яровизации прием, очень ему самому нужный, и надо постараться представить себе подноготную этого тяготения. Интерес к яровизации и ее автору объяснялся не только благоволением властей. Он коренился в гораздо более важных соображениях. Лысенковские фантазии воспламенили Вавилова именно потому, что в них он увидел выход из тяжелого положения, в котором очутился сам. Поставив себя на службу новой власти, Вавилов направил основные усилия на всемерное развитие прикладных направлений, развитие науки, обращенной «лицом к практике». Он заявил, что можно коренным образом изменить ассортимент выращиваемых в сельском хозяйстве культур, разыскав на земном шаре массу новых видов полезных растений. Экспедиции вавиловского института обследовали все уголки земного шара и собрали огромную коллекцию семян. Основываясь на этой уникальной коллекции, как заявлял генетик, специалисты начнут скрещивать лучшие формы. Он нередко употреблял метафоры вроде того, что «Мы будем проводить опыты на глобусе — земном шаре».

Введением в название института девиза о новых культурах он привлек к себе внимание власти, и, несомненно, слава крупного ученого помогла ему завоевать доверие верхов, а умело разрекламированные обещания практической полезности подобной науки обеспечили такую финансовую подпитку его детища, какой не имело ни одно другое научное учреждение страны в те годы. Достаточно сказать, что в его институте уже в начале 1930-х годов работала почти тысяча научных сотрудников, а через пять лет их стало до тысячи семисот. Эта цифра была невообразимо большой. Для сравнения: в ведущем в стране биологическом научном учреждении — Институте экспериментальной биологии Н. К. Кольцова — штатных сотрудников было около десяти, в главном физическом институте страны — Физико-техническом в Ленинграде, руководимом А.Ф. Иоффе, где работали будущие Нобелевские лауреаты Л.Д. Ландау, П.Л. Капица, Н.Н. Семёнов и И.Е. Тамм, — было сто штатных научных сотрудников. Но как много из этой сотни оказалось по-настоящему великих физиков!

Вавилов пытался с помощью собранных растений быстро получить огромное число новых сельскохозяйственных культур (отсюда вытекало название созданного им института — «новых культур»). Он верил, что решение этой задачи ему по силам, увлеченно говорил об этом в многочисленных выступлениях. В 1932 году напечатал небольшую книжку, названную «Проблема новых культур», в которой перечислил 136 видов растений, которые считал перспективными для внедрения в качестве новых сельхозкультур. Он считал нужным расширить площади под такими культурами, как кукуруза, сорго, соя, земляная груша, батат, клещевина, арахис, и называл потенциально полезными тепари, ворсовальную шишку, американский пырей, судзу, ажгон, бадан, скумпию и много им подобных. Сегодня, спустя более трех четвертей века, приходится констатировать, что воплотить в практику свои грезы Вавилов не смог: эти культуры не вошли в арсенал растениеводства и не революционизировали сельское хозяйство.

Одна из принципиальных трудностей вавиловского проекта скоро выявилась и принесла горькие минуты его автору. Растения дальних стран, приспособленные к климатическим условиям, отличным от российских, — к иной продолжительности дня, к иным сезонным переменам погоды, — либо неравномерно прорастали, цвели и плодоносили, либо вообще теряли всхожесть. Но раз нельзя было добиться их прорастания, развития, не говоря уж о синхронизации в цветении, их нельзя было скрестить друг с другом. Без этого надежды на то, что иноземные формы помогут революционизировать растениеводство, улетучились.

И вдруг Вавилова осенила мысль, что открытие яровизации облегчит выход из положения. Если даже озимые сорта, будучи подвергнуты температурной предобработке, так ускоряют развитие, что колосятся много раньше — в совершенно для них несвойственные сроки, то уж, конечно, можно будет разрешить более легкую задачу — заставить с помощью яровизации прорастать всякие заморские растения в непривычных им условиях и добиться решения более сложной задачи — синхронизации их развития. Все они начнут прорастать, а затем и цвести в одно время с местными сортами, удастся обойти главную трудность: можно будет свободно переопылять цветки любых сортов и получить наконец-то гибридное потомство, а затем из этого моря гибридов отобрать лучшие перспективные формы… Тогда скачок отечественной селекции будет гигантским, разнообразие первичного материала необозримым, успехи неоспоримыми. Быстро сообразивший это Вавилов стал активно помогать Лысенко, который еще не понял возможности, привидевшиеся Вавилову.

Для начала Вавилов дал указание яровизировать пшеницы вировского запаса и высеять их под Ленинградом и в Одессе, где теперь трудился переехавший из Ганджи Лысенко. При этом небольшая часть растений тех сортов, которые под Одессой не колосятся, якобы дали зрелые семена. Лысенко тут же раздул этот результат и представил его как доказательство того, что теперь все сорта можно высевать в необычных для них зонах. Категоричный вывод очень понравился Вавилову, и, поверив на слово, он много раз выступал по этому поводу, захваливая метод яровизации.

Понять радость Вавилова можно. Будучи лично оторванным от экспериментов, погруженный в массу организационных дел и веривший словам других так же, как верил самому себе, он застрял в паутине лысенковских измышлений и обещаний. И не понял, как несовершенна сама лысенковская гипотеза, как далек до завершения процесс ее экспериментальной проверки.

Вавилов продвигает Лысенко в лауреаты и академики

Актом особого расположения Вавилова к Лысенко стали повторявшиеся попытки выдвинуть последнего в академики и лауреаты. Именно Вавилов в 1932 году подписал письмо президенту Всеукраинской академии наук А. А. Богомольцу, в котором сообщил о своей поддержке в выдвижении Лысенко в академики. Однако это инициативное предложение не сработало. Коллеги в том году возразили.

В письме от 16 марта 1933 года, обращаясь в Комиссию содействия ученым при Совнаркоме СССР, которая рассматривала кандидатуры для присуждения премии имени Ленина — высшей в СССР премии за достижения в области науки и техники [2], он предложил присудить премию Лысенко. Члены комитета разумно от такого решения воздержались. 8 февраля 1934 года Вавилов послал письмо в Биологическую ассоциацию Академии наук СССР, в котором представил Лысенко в члены-корреспонденты АН СССР. Избрание снова не состоялось: коллеги не послушали Вавилова.

В то самое время, когда Вавилов расточал комплименты в адрес выдвиженца «из народа», сам выдвиженец даже не скрывал своего полупрезрительного отношения к серьезной науке. Например, в том же месяце, когда Вавилов выставлял кандидатуру Лысенко в члены-корреспонденты АН СССР (февраль 1934 года), Лысенко заявил на заседании в ВАСХНИЛ в присутствии Вавилова: «Лучше знать меньше, но знать именно то, что необходимо практике, как на сегодняшний день, так и на ближайшее будущее».

Бахвальство недостатком знаний — такое поведение не могло не настораживать ученых, и мы видим, что раз за разом они выказывали свое отношение: проваливали кандидата и в члены-корреспонденты, и в академики, и в лауреаты. И лишь Вавилов ничего не видел и не слышал. В мае 1934 года он, докладывая в Совнаркоме о достижениях ВАСХНИЛ как президент ­ВАСХНИЛ, снова подчеркнул заслуги Лысенко.

23 мая 1934 года Вавилов как член Всеукраинской академии наук направил ее президенту А. А. Богомольцу письмо, снова выдвигая в академики «по биологическим или по техническим наукам» Лысенко. На этот раз ученые вняли его уговорам. 27 мая 1934 года (почему-то на следующий день после проведенного для всех кандидатов тура голосования) Лысенко оказался избранным сразу в академики Всеукраинской академии наук (а не в члены-корреспонденты для начала, как это обычно бывает).

К 1935 году Лысенко показал, что он не только далекий от науки человек, но и обманщик и просто очень некультурен. Уже было ясно, что яровизация провалилась и что большинство других предложений Лысенко оказались пустышками. Во время июньской 1935 года выездной сессии ВАСХНИЛ в Одессе Лысенко бахвалился своими мнимыми заслугами и буквально шпынял академиков за их позицию по отношению к нему. Любому грамотному человеку становилось понятно, что за личность представлял собой этот «народный выдвиженец». Но тем не менее имя Лысенко было представлено исключительно положительно в изданном в 1935 году под руководством Вавилова капитальном трехтомном труде «Теоретические основы селекции растений». И сам Вавилов в нескольких статьях, и его коллеги расхвалили достижения «новатора». Имя Лысенко только в первом томе было упомянуто 29 раз, с ним конкурировали лишь Дарвин (27 цитирований) и сам Вавилов (55 упоминаний). Совершенно поразительно звучали слова из выступления Вавилова на заседании Президиума ВАСХНИЛ 17 июня 1935 года: «Лысенко осторожный исследователь, талантливейший, его эксперименты безукоризненны».

Сразу в двух номерах «Правды» за 28 и 29 октября 1935 года была опубликована большая статья Вавилова «Пшеница в СССР и за границей», в которой приведены статистические данные, ссылки на американские, английские и немецкие работы. В этой солидной статье восхваления Лысенко были продолжены. Выступая 27 октября 1935 года с докладом «Пшеница советской страны» на сессии ­ВАСХНИЛ, Вавилов повторил еще раз полюбившееся утверждение о помощи «тео­рии стадийного развития» в использовании мировой коллекции растений.

Перед наступлением нового, 1936 года, Сталин распорядился провести в Кремле «совещание» руководителей партии и правительства с передовыми колхозниками. Вавилов выступал по традиции от имени Академии сельхознаук и с во­одушевлением стал говорить о том, насколько замечательной представляется ему деятельность колхозников-опытников, полуграмотных избачей из хат-лабораторий в деревнях, якобы всемерно содействующих работе серьезных ученых, какое это счастье трудиться в науке рука об руку с простыми крестьянами. Выразил он и самые восторженные чувства к Лысенко:

«Я должен отметить блестящие работы, которые ведутся под руководством академика Лысенко. Со всей определенностью здесь должен сказать о том, что его учение о стадийности — это крупное мировое достижение в растениеводстве (Аплодисменты). Оно открывает, товарищи, очень широкие горизонты. Мы даже их полностью не освоили, не использовали полностью этот радикальный новый подход к растению…

Только тов. Лысенко понял, что получить ценные сорта можно часто из двух несходных географически далеких, казалось бы, мало пригодных сортов; их сочетание дает именно то, что нам нужно.

[/i]Одно стало совершенно ясно для нас, что все эти сдвиги, все крупные достижения, взрывы в научной мысли получают свой смысл только тогда, когда они умножаются на колхозную массу… Хаты-лаборатории… — это новое звено, связывающее науку с производством. В этом[/i] (единении с колхозниками. — В. С.) — весь смысл наших общих огромных успехов".

Конечно, сегодня многие из тех, кто пишет о Вавилове и пытается осмыслить его поступки, говорят, что такие слова, произнесенные на совещании, проводимом лично Сталиным, были разумным средством самосохранения. Не хвалить людей типа Лысенко и крестьян-избачей могло быть уже не безопасно. Однако на этой же встрече пример совершенно другого рода дал учитель Вавилова академик Дмитрий Николаевич Прянишников. Он говорил действительно о науке, о ее задачах, о возможностях подъема продуктивности полей, совершенно не касался мифического вклада в науку полуграмотных знатоков и умельцев из хат-лабораторий. Характерно, что, даже заканчивая свою речь, Прянишников не прибегнул к вроде бы обязательному штампу и никаких здравиц в честь Сталина и коммунистической партии не произнес. В то же время вряд ли Вавилов лишь играл в уважение к Лысенко, желая показаться лучше, чем он был на самом деле. Против столь простого объяснения говорят другие высказывания, которые Вавилов делал в совсем узком кругу, с глазу на глаз с ближайшими к нему людьми, когда он высказывался о Лысенко более, чем благосклонно. О таком отношении, в частности, говорила А. А. Прокофьева-Бельговская в 1987 году, когда вспоминала что даже в 1936 году Вавилов, обращаясь к ней и к Герману Мёллеру в их лабораторной комнате в Институте генетики в Москве, повторял не раз, как и прежде, что Лысенко — талант, умница, но не обучен тонкостям науки, и надо прилагать усилия к тому, чтобы обучать его всеми доступными средствами.

Крупные ученые в противовес Вавилову критикуют Лысенко

Именно в это самое время академики П.Н. Константинов и П.И. Лисицын открыто и сильно критиковали Лысенко за неудачи с яровизацией. Систематическая проверка яровизации к 1935 году (за 4−5-летний период исследований) дала вполне ясные данные. Их получили на 54 сортоучастках, расположенных по всей стране, эффективность яровизации проверяли для 35 сортов. Вывод проверки в комментариях не нуждался: «В среднем… за пять лет яровизация прибавки (урожайности. — В. С.) почти не дала».

И будто в насмешку над трезвыми расчетами ученых из центральных органов год за годом поступали команды об удвоении и утроении посевов яровизированными семенами.

Заключение

Сказанное выше показывает, что Вавилов не понял антинаучной сути предложений Лысенко, неправомочно захваливал его как у себя на родине, так и за рубежом, ошибочно квалифицировал Лысенко как яркого и самобытного ученого и предпочитал не обращать внимания на критиков Лысенко. Это было серьезной ошибкой в моральном отношении. Это оказалось грубой ошибкой, за которую многим из восхвалителей Лысенко пришлось позже расплатиться, а Вавилову даже собственной жизнью.

Вавилов вступил в борьбу с Лысенко, когда тот пошел в атаку на генетику как науку. В течение трех последних перед арестом лет поведение Вавилова было не просто принципиальным и в высшей мере моральным — оно было истинно героическим. Он вошел в науку как ученый и человек, дань уважения к которому непреложна и огромна. Но было уже поздно. Приобретя огромную административную власть в науке и даже в стране, Лысенко сначала вытеснил Вавилова с начальственных позиций, а затем перешел к открытой борьбе с ним и способствовал в максимальной степени аресту и гибели Вавилова в тюрьме. Те же из известных ученых, кто открыто и беззаветно боролись с Лысенко практически с самого начала его авантюристического внедрения в науку (и прежде всего П.Н. Константинов), остались на свободе. Этот вывод нельзя абсолютизировать, но и отвергать его тоже оснований нет.

Описанные события сказались в целом на прогрессе советской страны. Подмена науки шарлатанством и шаманством нанесла огромный урон в экономическом, политическом и моральном плане. Тысячи и тысячи малограмотных и злобных горлопанов, поддержанные малосведущими партийными чинушами и нередко некритически к ним относившимися научными начальниками проникли в советскую науку, создали совершенно особую атмосферу, которая и до сей поры отравляет жизнь ученым в сегодняшней России и мешает обучению школьников и студентов. Многие выдающиеся направления науки, зародившиеся в этой стране, были задавлены невеждами и политиканами. Это нанесло урон не только России, но и всей мировой науке, поскольку наука не знает государственных и национальных границ.

Валерий Сойфер,
Университет Джорджа Мейсона (США)

1. См. также: Сойфер В.Н. Власть и наука. История разгрома генетики в СССР. Изд. Эрмитаж, Тенафлай, 1989.

2. Во времена сталинского правления (в 1948 году) премию заменили Сталинской; после смерти Сталина эту премию стали именовать Государственной, а Ленинские премии восстановили как самостоятельные.

Отредактировано skroznik (2019-09-14 12:18:24)

0

2

Рекламный аватар Дмитрия Рогозина

10.09.2019

Мы привыкли гордиться своей космонавтикой. И хотя вспоминаем о ней от случая к случаю, но осознание того, что на орбите постоянно находятся один или несколько соотечественников, вселяет уверенность в сохранении лидерства нашей страны на передовой мирового прогресса.

Однако патриотические чувства нуждаются в подкреплении позитивными новостями, особенно если есть с чем сравнивать: информационное пространство заполнено сообщениями о новых ракетных запусках в США, Китае, Индии и Японии, о межпланетных аппаратах, работающих в дальнем космосе, о луноходах и марсоходах, о впечатляющих планах Илона Маска и других «космических баронов». Похоже, в государственной корпорации «Рос­космос» начали это понимать: реклама отечественных достижений и проектов становится всё более активной, вполне на уровне западных аналогов.

Например, 22 августа на орбиту отправился космический корабль «Союз МС-14» в беспилотном варианте. Никогда ранее в российской практике подготовка к старту, сам старт и выведение в космос не освещались столь детально — вплоть до прямой трансляции с видеокамеры, установленной на внешней поверхности корабля. Повод для информационной «шумихи» тоже был выбран подходящий: впервые корабль серии «Союз МС» собирались запустить новейшей ракетой-носителем «Союз-2.1а», а для того, чтобы привлечь внимание к вроде бы обычным летно-конструкторским испытаниям, на борту разместили антропоморфного робота Фёдора, официально называемого FEDOR (Final Experimental Demonstration Object Research), или Skybot F-850.

Робот успел стать знаменитым еще до своего полета. Его разработка в рамках проекта «Спасатель» началась в марте 2014 года по инициативе Дмитрия Рогозина, который в то время возглавлял Военно-промышленную комиссию при правительстве России и Фонд перспективных исследований (ФПИ). Конструирование и изготовление образцов взяли на себя сотрудники НПО «Андроидная техника» (Магнитогорск). Хотя изначально FEDOR предназначался для армии и МЧС, вскоре заговорили о том, что он может оказаться полезен и в космосе, причем отправить его туда собирались на ракете «Ангара» внутри перспективного космического корабля «Федерация». При этом утверждалось, что робот сможет выходить в открытый космос, совершая различные операции автономно и под управлением человека, находящегося на борту орбитальной станции или в наземном пункте.

Вероятно, новые задачи Фёдора стали ответом Дмитрия Рогозина на аналогичный американский проект «Робонавт» (Robonaut). Напомню, что антропоморфный «Робонавт-2» был доставлен на Международную космическую станцию (МКС) в феврале 2011 года шаттлом «Дискавери», использовался в серии экспериментов, а на Землю вернулся в мае 2018 года в капсуле корабля «Дракон». В ходе эксплуатации «Робонавта-2» американцы столкнулись со множеством проблем и отказов, но их неудачный опыт не остановил создателей Фёдора. Более того, неоднократно заявлялось, что нашему роботу предстоит не только летать на МКС, но и осваивать небесные тела — Луну и Марс.

К настоящему времени робота, создание которого обошлось в 300 млн руб., научили ходить, поднимать гантели, отжиматься, открывать дверь, работать с инструментами, водить автомобиль, стрелять с двух рук, распознавать звуковые команды и т. п. Однако при этом он оказался слишком тяжел для космического корабля (160 кг при максимально допустимой массе 96 кг), поэтому при подготовке к полету его пришлось «допилить», уменьшив поперечные размеры и вес. Модификация потребовалась и для кресла корабля «Союз МС-14». Кроме того, специальную подготовку по управлению Фёдором прошел космонавт Александр Скворцов; он в свою очередь обучил взаимодействию с роботом напарника — Алексея Овчинина.

Старт 22 августа прошел благополучно. Робот в процессе выведения на орбиту выдавал речевые сообщения, информируя о значении перегрузок на разных этапах. Проблемы начались 24 августа при стыковке с модулем станции МИМ-2 («Пирс»). Из-за сбоя в усилителе системы радиотехнической системы измерения параметров относительного сближения «Курс» на борту МКС была выдана команда на увод корабля в сторону. Если бы на месте «Союза МС-14» был грузовой «Прогресс», его можно было пристыковать вручную, управляя со станции. В другом случае, если бы на «Союзе МС-14» находились космонавты, они могли бы воспользоваться ручным управлением корабля, но их там не было, а сам Фёдор, как выяснилось, не приспособлен для подобных манипуляций.

В результате Главная оперативная группа управления (ГОГУ) полетами оказалась перед трудным выбором: либо завершить полет «Союза МС-14», отправив Фёдора в спускаемом аппарате назад, либо все-таки попытаться пристыковать его к другому узлу — на агрегатном отсеке служебного модуля «Звезда». Поскольку тот был занят кораблем «Союз МС-13», то последний следовало перестыковать вручную, что создавало дополнительные риски для экипажа. Тем не менее решение было принято в пользу второго варианта. 26 августа космонавты Александр Скворцов, Лука Пармитано и Эндрю Морган перешли в свой корабль и перевели его к модулю «Пирс», после чего «Союз МС-14» с Фёдором наконец-то сумел пристыковаться к станции.

Робот пробыл на МКС до 6 сентября, а 7-го вернулся на Землю в спускаемом аппарате корабля. Он не перемещался по станции самостоятельно, а при выполнении заданий космонавты его фиксировали. Работа с Фёдором проходила в режиме прямого телеуправления: Скворцов надевал задающее устройство копирующего типа (ЗУКТ) и выполнял различные действия с использованием штекерного разъема, шуруповерта, отвертки, фонарика, губки и т. п. Практически сразу исследователи обнаружили, что управление роботом в невесомости создает дополнительные проблемы: движения Фёдора получались дергаными, поскольку оператор не имел опоры, как на Земле, и вынужден был приспосабливаться на ходу.

Конечно, разработчики из НПО «Андроидная техника» получили более чем достаточно данных для осмысления и дальнейшей модернизации своего детища. Однако неизбежно возникают вопросы. Зачем на орбиту отправлен антропоморфный робот в полной комплектации — с ногами, ведь они там не нужны? Вспомним, что «Робонавт-2» долгое время оставался без ног, а когда их ему доставили, то они по своему устройству больше походили на гибкие манипуляторы, что логично с учетом условий на МКС. Почему создатели Фёдора не учли многолетний опыт американских коллег по эксплуатации антропоморфного робота на орбите? Ведь накоплен достаточно обширный материал по особенностям деятельности человека в невесомости, но при чтении интервью конструкторов Фёдора складывается впечатление, что для них многое стало сюрпризом. И, в конце концов, почему выбор был сделан в пользу проекта FEDOR, а не «Косморобота», который создается в ЦНИИ робототехники и технической кибернетики и специально приспособлен для нужд МКС? Конечно, Фёдор более фотогеничен, однако факт низкой функциональности антропоморфных конструкций при выполнении сложных задач в «нечеловеческих» условиях давно не вызывает сомнений.

Напрашивается вывод: проект столь любимый и активно поддерживаемый главой «Рос­космоса» Дмитрием Рогозиным оказывается чисто пропагандистским, его основная задача — демонстрация превосходства российской космической техники над конкурентами. Именно поэтому так важно было быстро пристыковать «Союз МС-14» к станции невзирая на риск — если бы Фёдор вернулся на Землю, не добравшись до космонавтов, то он по сути ничем бы не отличался от манекена, отправленного Илоном Маском к Марсу в феврале 2018 года. На людей, которые вспоминают о космонавтике только благодаря ленте новостей, подобная пропаганда вполне действует.

Чтобы еще закрепить представление о «лидерстве», Рогозин — видимо, беря пример с упомянутого Маска, — постоянно дает информационные поводы для пересудов. То мы узнаём, что существует мощная отечественная программа освоения Луны вплоть до 2040 года, которую вот-вот начнут реализовывать; то анонсируется создание ракеты «Союз-6», которая станет развитием несуществующей ракеты «Союз-5»; то Рогозин переименовывает перспективный корабль «Федерация» в «Орла», позабыв, вероятно, что первое название выбиралось демократическим способом с учетом мнения россиян, а второе давно используется американцами в различных проектах и у знатоков ассоциируется, например, с лунным модулем космического корабля «Аполлон-11».

В этой бурной деятельности, как и в отправке Фёдора на МКС, мало смысла. Разумеется, всегда можно сказать, что таким образом господин Рогозин популяризирует космонавтику. Однако работу на передовой прогресса подкрепляют не словами, а делами. Иначе вся она превращается в фарс.

Антон Первушин

0

3

АЛЕКСАНДР ШАРГЕЙ – ОТЕЦ КОСМОНАВТИКИ

Из цикла "Космос - без секретов"

Имя этого ученого-самоучки сегодня знает весь мир и называет его отцом космонавтики. Но сам он о своей знаменитости так и не узнал, также как и Россия знает только, когда он родился, а как и где закончил свою жизнь доподлинно ей неизвестно.

http://i79.fastpic.ru/thumb/2016/0820/47/110114bae2a38414fbca82adf4b53a47.jpeg

16 июля 1969 года в Америке с мыса Канаверал в космос ушел корабль “Аполлон-11”. Весь мир, затаив дыхание, следил за тем, как человек впервые ступил на поверхность Луны... Вернувшись на Землю, астронавты НАСА рассказали, что в основу лунного проекта легла дерзновенная идея русского инженера Юрия Кондратюка. Проект так и назвали «Трасса Кондратюка».

Мы привыкли считать пионерами освоения межпланетного пространства Циолковского и Королева, хотя во всем мире родоначальником космической эры по праву называют Юрия Кондратюка, то есть АЛЕКСАНДРА ШАРГЕЯ.

Его именем увековечен кратер на Луне и малая планета Солнечной системы. На мысе Канаверал американцы установили ему памятник, а в России в его честь переименовывают улицы и создают музеи. Легендарный астронавт Нейл Армстронг увозил с собой, как святыню, горсть земли из Новосибирска, где жил и работал инженер-самородок.

Первую справку о Юрии Васильевиче Кондратюке опубликовал его единственный племянник - Дмитрий Михайлович Шаргей. Вот она:

КОНДРАТЮК ЮРИЙ ВАСИЛЬЕВИЧ родился 13 августа 1900 года в городе Луцке Волынской губернии, а 1 августа 1921 года, будучи студентом Киевского университета, скончался от туберкулёза легких. Его родной брат ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВИЧ КОНДРАТЮК преподавал в одной из из киевских школ и по просьбе мачехи Александра, Елены Петровны Гиберман, передал документы умершего брата Александру Игнатьевичу Шаргею, который дальше и жил по этим документам. В 1977 году Нина Игнатьевна Шаргей дала письменные показания Специальной комиссии об обстоятельствах смены имени и фамилии её сводным братом Александром Игнатьевичем Шаргеем.

"НЕ КОНДРАТЮК, А ШАРГЕЙ! (Пора вернуть настоящее имя автору «Лунной трассы»)", – так называлась одна из многочисленных публикаций Дмитрия Шаргея, когда он боролся за восстановление подлинного имени своего дяди, одного из основоположников космонавтики.

АЛЕКСАНДР ИГНАТЬЕВИЧ ШАРГЕЙ родился 21 июня 1897 года (по новому стилю) в Полтаве. Генеалогическое древо ученого само по себе представляет немалый интерес. Предок Александра по материнской линии – тот самый генерал Шлиппенбах, участник Полтавской битвы (Помните у А.С.Пушкина в поэме «Полтава»: «...уходит Розен сквозь теснины, сдается пылкий Шлиппенбах»). Петр I обласкал пленного генерала, даровал ему титул российского дворянина и немалое число крепостных. Потомки генерала Шлиппенбаха служили российской короне.

Мать будущей знаменитости, Людмила Львовна (в девичестве Шлиппенбах), как дочь дворянина, получила блестящее домашнее образование, преподавала французский язык и географию в Киево-Печерской женской школе. Отец Александра - Игнатий Бенедиктович Шаргей - из семьи бердичевских евреев. Фамилия Шаргей – имеет на иврите синоним Меер, что означает “светоч”. Игнатий был “вечным студентом”, учился в Киевском и Петербургском университетах, в Германии в Высшей школе технических наук г. Дормштадта.

Поженились родители А.Шаргея в 1896 году, но вскоре разошлись, и воспитанием ребёнка занимались бабушка и дедушка – Елена Кирилловна Шаргей (во девичестве Розенфельд) и её второй муж – земский врач Аким Никитич Даценко. Они очень хотели вырастить своего внука образованным, научили его немецкому языку, началам арифметики и естествознания, а потом определили 13-летнего Сашу в третий класс 2-ой Полтавской мужской гимназии с уклоном на изучение точных наук.

В 1910 году друг за другом умерли родители, и мальчик остался со второй женой отца – Еленой Петровной Гиберман и маленькой сводной сестричкой Ниной. Именно эти женщины впоследствии сыграли решающую роль в его судьбе – первая спасла ему жизнь, достав документы на имя Юрия Кондратюка, вторая раскрыла эту тайну, вернув настоящее имя. А жизнь продолжалась. Вскоре мачеха с дочкой уехали в Петербург, а Саша захотел остаться в семье у бабушки.

В гимназии, где учился мальчик, сразу заметили удивительную склонность ребёнка к учёбе и стали усиленно обучать его физике, химии, общим основам техники и высшей математики, в области которой он уже выполнил ряд собственных разработок. Его основными увлечениями в школьные годы были две проблемы: пробивка глубокой шахты для исследования недр Земли и полёт за её пределы. Но первую тему Саша быстро забросил, так как нужны были непосильные опыты, но оставались тайные, невозможные полеты. И этой поистине заманчивой сферой науки Александр всё больше и больше увлекался. Мог ли тогда юный Шаргей подозревать, что детское увлечение сделает его знаменитым на весь мир, откроет пути в космос, продвинет мировую науку на следующую ступень бесконечной лестницы познаний. И уж, конечно, не предполагал, сколько ему предстоит перенести в его грядущей двойной жизни.

В 1916 году, окончив гимназию с серебряной медалью, А.Шаргей поступил на механическое отделение Петербургского Политехнического института им. Петра Великого. Именно Санкт-Петербург стал родиной выдающегося открытия прошлого столетия, позволившего в сравнительно короткие сроки совершить полёт космического корабля на Луну, и автором его был 19-летний Александр Шаргей, проживавший тогда на Васильевском острове в доме 31/33 на 14 линии.

В 1997 году, в год 100-летия Шаргея, на фасаде этого дома была установлена мемориальная доска со схемой полёта космического корабля «Аполлон» на Луну. Текст на доске гласил: «В 1916-1917 годах в этом доме жил теоретик и один из основоположников космонавтики Александр Игнатьевич Шаргей (Ю.В.Кондратюк), сделавший здесь своё главное открытие - расчёт оптимальной трассы полета ракеты на Луну». Во время митинга по поводу открытия доски фамилия Кондратюк в скобках вызвала весьма неоднозначную реакцию. Действительно, почему российские власти, отвечающие за культурное развитие общества, упорно умалчивают, что Александр Шаргей – один из авторов проекта полёта на Луну – уже многие годы документально признан не Юрием Кондратюком?

http://i78.fastpic.ru/thumb/2016/0820/c0/56d5a7c8f2423d96bce38ca5eab3f8c0.jpeg

А вот почему: жизнь далеко отодвинула реализацию многих открытий молодого учёного. Шёл 1917 год. Назревал революционный переворот. Студента Александра Шаргея призывают в армию. До отправки на фронт будущий офицер заканчивает краткосрочные курсы прапорщиков при юнкерском училище. Во время учёбы, вечерами и в дни увольнений, он пишет давно задуманную рукопись, ставшую впоследствии основой его знаменитой книги «Завоевание межпланетных пространств».

http://i80.fastpic.ru/thumb/2016/0820/4a/979bc7ca3cd1e2bc58bf8d59fad4494a.jpeg

После окончания курсов Александр около года служит на юге. В это время царская армия по существу распускается, и он едет на Украину, где живёт у близких ему людей. Работает разнорабочим на железной дороге, а затем на маслобойке и мельнице. Тогда же заканчивает свою вторую рукопись под названием «Тем, кто будет читать, чтобы строить». А на Украине неспокойно. Начались облавы. Ищут бывших офицеров. Без документов и определенной работы Шаргей принимает наиболее правильное решение – сменить фамилию. Возможность представилась. У Владимира Кондратюка, который преподавал в одной из киевских школ, где училась сводная сестра Александра Нина, от туберкулёза легких умер брат Юрий. Елена Петровна Гиберман уговорила Владимира передать документы покойного брата Александру. Эту тайну, кроме самого Александра, знали только несколько человек и хранили долгие годы. И лишь на смертном одре мама рассказала обо всём Нине, которая в 1977 году дала письменные показания об обстоятельствах изменения имени и фамилии её сводного брата.

Смена фамилии вынужденно отторгает Александра от родных и близких людей, заставляет скрывать прошлое и волноваться, что в любой момент тебя могут арестовать... Начинаются скитания по России. Одновременно учёный плодотворно работает над третьей рукописью, названной позже «О межпланетных путешествиях». В 1925 году Александр её заканчивает и отправляет в «Главнауку». Вслед едет туда сам. Пытается устроиться на работу и «продвинуть» издание рукописи. Однако без имени и связей, а тем более образования, Шаргей ничего добиться не может. Зато через Всесоюзное общество «Хлебопродукт» получает назначение на Северный Кавказ. Это уже победа! Теперь он может легально работать и продолжать свой научный труд, что и делает. В то же самое время из Москвы неожиданно приходит положительный отзыв на последнюю рукопись, который придает ему силы, и у Александра возникают планы издания целой книги.

В 1927 году Юрий Кондратюк, т.е. Шаргей, переезжает в Западную Сибирь, оттуда - на Алтай. Работает на строительстве и механизации элеваторов и зерноскладов. Ведёт большую переписку с видными учёными, включая Циолковского. Как раз в это время выходит его книга «Завоевание межпланетных пространств». И тут же по ложному обвинению во вредительстве он попадает под суд. Одним из пунктов обвинения было то, что Александр построил в Новосибирске без чертежей и без единого гвоздя знаменитый элеватор «Мастодонт» на 10 тысяч тонн зерна. Однако арест был заменён на ссылку в КБ ОГПУ. Не отбыв срока, он принимает участие в конкурсе на строительство в Крыму мощной ветровой электростанции. По результатам этого конкурса распоряжением самого Серго Орджоникидзе переводится в Москву, и там его приглашают на работу к будущему генеральному конструктору космических кораблей Сергею Королеву. Было собеседование. Однако Кондратюк, т.е. Шаргей, отказывается от столь желаемого раньше, но недоступного теперь, предложения. Это решение он принял, когда увидел вопросы анкеты, которую должен был заполнить...

Война застала учёного в Московском народном ополчении, а затем - в действующих войсках. В конце февраля 1942 года информация о «рядовом взвода связи» Ю.В Кондратюке прекращается... И до настоящего времени нет документального подтверждения о его дальнейшей судьбе. На сегодняшний день известны два официальных места захоронения (?!) учёного, конечно, без учёта фактической могилы настоящего Кондратюка, умершего еще в 1921 году. Первое «захоронение» находится в городе Кирове Калужской области. Там считается, что в братской могиле находится прах Юрия Кондратюка, погибшего 3 октября 1941 года... Второе «захоронение» отмечается на Кривцовском мемориале Орловской области, где среди 11 тысяч погибших там бойцов шестым по списку числится Юрий Васильевич Кондратюк – рядовой взвода связи, погибший 22 февраля... 1942 года. Но в полученном в 1993 году извещении Минобороны, где указан тот же Кривцовский плацдарм, день гибели стоит другой – между 23-м и 25-м февраля того же 1942 года. И ещё существенная приписка, что «место захоронения не указано».

Одним словом, нет документального подтверждения, что случилось с учёным после зимы 1942 года. Вместе с тем, разработки Шаргея-Кондратюка в стране успешно реализуются. Уже в 1947 году переиздается его книга «Завоевание межпланетных пространств», а через три года С.П.Королёв запрашивает из архивов неизданную еще рукопись Кондратюка «Тем, кто будет читать, чтобы строить». Безусловно, ведомству Королёва стало ясно, что книга и рукопись принадлежат перу одного автора – Александра Шаргея. Ведь запрашиваемая рукопись написана учёным еще в 1919 году, когда он жил под своей фамилией.

Был ещё один случай, когда удалось выяснить подлинное авторство работ Александра Шаргея. Это произошло в начале 60-х годов после публикации «Новосибирского апокрифа» Александра Чижевского. Он тогда обвинял Кондратюка в плагиате. Была довольно шумная дискуссия. Оказалось, что в одном был прав А.Чижевский – книгу, действительно, написал не Кондратюк, как утверждал Чижевский. Её автором был Александр Игнатьевич Шаргей. Тогда специально приглашённые эксперты сверяли почерки фигурантов, проводили сравнение их фотографий и многое другое. Но даже убедившись, что истинным автором работ оказался А.Шаргей, «команду» восстановить настоящую фамилию учёного-самородка власти страны тогда не дали.

Прошло несколько лет после запроса рукописи Шаргея ведомством С.П.Королёва, и весь мир отметил торжество советской космической техники – запуск в 1957 году первого искусственного спутника Земли и, наконец, в 1961 году апрельский полёт первого космонавта планеты Земля Юрия Гагарина, начавшего отсчёт КОСМИЧЕСКОЙ ЭРЫ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. Естественно, во всех этих достижениях были использованы разработки Александра Шаргея, которого администраторы от науки продолжали считать «киевским студентом»... Многое было предложено гениальным учёным, который в то время мог быть так просто забыт у себя народине...

Александр Шаргей Даже сейчас, когда мы стоим на пороге 50-летия Космической эры, средства массовой информации, говоря о достижениях российской космонавтики, весьма редко упоминают фамилию Александра Игнатьевича Шаргея – автора большого числа идей и открытий. Причём, значительная часть из них до настоящего времени далеко не реализована...
Заканчивая очередную статью из цикла “Космос без секретов” я хочу сказать: имя Александра Шаргея надо знать! Шаргей-Кондратюк – это не "партия и Ленин - близнецы-братья", а один человек – ШАРГЕЙ! И это не секрет! То, что служит всему человечеству, ЗАБЫТО БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!

0

4

Яв первый раз узнал фамилию этого отца космонавтики.

0

5

http://s11.radikal.ru/i183/1102/d3/3e042e1edc21.jpg

http://s13.rimg.info/7408a7598080b0726319667694676ced.gifhttp://s13.rimg.info/d4968974461ccce9d7208895a725856a.gifhttp://s13.rimg.info/1935b4b06157ace01c2de759a4e320be.gifhttp://s13.rimg.info/fbdbb41cf33de7d7ca6433bbdba94633.gif

http://s13.rimg.info/f8c34d89d7396f738baf931c715a1e13.gifhttp://s13.rimg.info/a86b571463e3f2fe5db084919d5867a6.gifhttp://s13.rimg.info/13885b1dd1626ef39a64dd9762dc80b4.gifhttp://s13.rimg.info/be3904f69219ddbb3c0e8fd90d32470a.gifhttp://s13.rimg.info/71c293f25f6e114ae9e2bfd70623c37a.gifhttp://s13.rimg.info/925f765b3d22fc963710bd9be410a3d5.gifhttp://s13.rimg.info/13885b1dd1626ef39a64dd9762dc80b4.gifhttp://s13.rimg.info/e2e887bfc98d2bc1c7bd9c80a04e75c0.gifhttp://s13.rimg.info/71c293f25f6e114ae9e2bfd70623c37a.gifhttp://s13.rimg.info/55af94c20e0b23f206f01a2536ff4fa3.gif

http://s13.rimg.info/5ee7207ab73a6697c89e2f673165fabc.gifhttp://s13.rimg.info/f211ee23728187e732d95e8e54024f4f.gifhttp://s13.rimg.info/7408a7598080b0726319667694676ced.gifhttp://s13.rimg.info/71c293f25f6e114ae9e2bfd70623c37a.gifhttp://s13.rimg.info/500fe4742594d4b9263746d547202163.gifhttp://s13.rimg.info/f211ee23728187e732d95e8e54024f4f.gif

http://i47.fastpic.ru/big/2013/0604/52/71cd3748225ae51d3e38ae63235cb752.jpg

Капица Петр Леонидович (1894 - 1984)

Петр Леонидович Капица родился 8 июля 1894 года в морской русской крепости Кронштадте. Его отец был царским генералом-строителем и являлся одним из создателей фортификационных флотских сооружений. Мать – известная сказочница. Я лично помню детские книжонки, где редактром или автором была Ольга Капица – это она. У него был родной брат – Леонид. В дальнейшем в Первую мировую мировую войну они оба воевали на фронте. Петр Капица был шофером на санитарной машине – имел награды за храбрость на фронтовой линии.

Но до войны Петр был безжалостно изгнан из гимназии за полную неспособность к греческому языку. Нелюбовь к ним он стойко сохранил на всю жизнь. По-настоящему образование Петр Капица получил в Петроградском политехническом институте, где физическим кабинетом заведовал Абрам Федорович Иоффе. Годы учебы совпали с голодом и холодом. Плюс революция… Все трудности молодые люди переносили вместе под руководством своего учителя Иоффе. Как потом оказалось – это был ОЧЕНЬ примечательный круг людей – оттуда вышла вся советская физика. Все достижения промышленности в годы войны были сделаны именно этими молодыми людьми. Без всякого преувеличения можно сказать что без их активнейшего участия в создании оборонной техники и промышленности наша Победа была бы просто невозможна. Их вклад в решение атомной и водородной проблемы в послевоенные годы вообще определяюще велик, они буквально в прямом смысле спасли нашу страну. Там были такие молодые люди как Семенов (нобелевский лауреат), Курчатов (руководитель ядерной лаборатории N2), Харитон, Лейпунский (руководитель ядерной лаборатории N1)… В дальнейшем эту же школу прошло более молодое поколение наших выдающихся физиков (в основном из круга Ландау). Но это было еще впереди…

В Кронштадте Петр познакомился с Надеждой Черносвитовой – своей будущей женой. И даже ездил за ней в Китай, когда она уехала туда с семьей своих родителей. Вскоре после свадьбы у них родился ребенок и затем второй (в 1918 году)…

http://s48.radikal.ru/i120/1110/78/11e4f9a0784c.jpg

Бюст, установленный на Родине Петра Леонидовича в Кронштадте. В те годы всем дважды героям ставили бюсты (по закону). Капице предложили установить в Ленинграде - мол многомиллионный город... Капица наотрез отказался от ленинградского варианта.

В это голодное время Петр Леонидович близко сходится с Николай Николаевичем Семеновым, дружба с которым пройдет у них через всю жизнь. Даже институты в Москве у них будут рядышком, что называется через забор. А тогда два будущих нобелевских лауреата отчаянно голодали и холодали и однажды Петру Леонидовичу захотелос как-то скрасить то унылое существование. Тем более что в руки пришел некий локальный зароботок. Он решил уговорить художника Кустодиева написать его портрет с Семеновым. Кустодиев отпирался и говорил что он пише только портреты знаменитостей... Тогда Капица сказал что ему непременно надо написать портрет знаменитостей не НАСТОЯЩИХ, а БУДУЩИХ... Кустодиев согласился это сделать за одного петуха и пол-мешка картошки...

Впрочем Кустодиев сразу распознал в Капице будущую знаменитость и сказал что будет писать его портреты каждые пять лет. Через пять лет появился следующий портрет Петра Леонидовича...

Под руководством А.Ф. Иоффе, первым в России приступившего к исследованиям в области атомной физики, Капица вместе со своим однокурсником Николаем Николаевичем Семеновым разработал метод измерения магнитного момента атома в неоднородном магнитном поле. Это знаменитый и теперь классический опыт Штерна-Герлаха. Просто тогда о работе молодых людей никто не узнал... А в 1921 г. это проделал Отто Штерн.

Но в общем, даже с учетом войны, – обычное начало биографии, ничего особо примечательного.

Важным в понимании судьбы Петра Капицы является тот факт, что свою жизнь Петру Леонидовичу пришлось начинать сначала трижды (!) – он сам так однажды сказал.

Первый раз это случилось в 1918 году. В январе в голодном и холодном Петрограде в течение 18 дней у Капицы умирает отец, жена и двое детей… Катастрофа кажется неминуемой. Близкие говорили что Петр трижды хотел покончить счеты с жизнью… Удержали его друзья из Политеха и лично А.Ф. Иоффе. И тем не менее вернуться в то время в нормальную жизнь Петр Капица не смог – он просто ходил как тень по институту…

Военный инженер, генерал-майор Л.П. Капица (отец Петра Леонидовича) умер в декабре 1919 года в революционном Петрограде во время эпидемии "испанки". В эту же зиму, в течение 18 дней декабря 1919 года и января 1920 года умерла от испанского гриппа первая жена Петра Леонидовича Капицы – Надежда Кирилловна Черносвитова-Капица (1892-1920) и двое его детей Иероним (1917-1919) и прожившая всего два дня новорождённая дочь Надежда (1920-1920). Все они были похоронены в одной могиле, на Смоленском лютеранском кладбище в Петрограде. Впоследствии здесь же похоронили Ольгу Иеронимовну Стебницкую (мать Петра Леонидовича) и Леонида Леонидовича Капицу (родной брат Петра Капицы).

http://i48.fastpic.ru/big/2013/0604/3f/90c0d9a59511b5d3ad1ec726aba4003f.jpeg

В это время Иоффе обращается к Ленину с просьбой подписать письмо для поездки на стажировку трех молодых выпускников Петроградского Политеха в ведущую лабораторию Англии на стажировку. Ленин такое письмо подписывает.Капица, Харитон и Синельников выезжают в Англию (1921 год). Однако Капицу долго не впускают. Европа всячески отгораживает себя от большевистской заразы. Наконец въезд дают, но не впускают в лабораторию к Резерфорду, в лабораторию которого Петр Капица и направлен на стажировку. Лорд Резерфорд без обиняков заявляет, что у него занимаются наукой а не производством революции и молодому человеку нечего тут делать. Увещевания Капицы что он собственно ради науки сюда и приехал на Резерфорда ровным счетом никак не действуют. В конце концов Капица задает Резерфорду вопрос: “А какова точность ваших экспериментов?” Удивленный лорд удивленно бубнит себе под нос что что-то в районе 10 процентов… Тогда Капица произносит следующую фразу: “Значит при численности сотрудников в вашей лаборатории в 30 человек Вы меня просто не заметите…” Резерфорд выругавшись как новозеландский фермер (откуда он и был сам родом) согласился принять Капицу с испытательным сроком. При этом он заявил "нахальному русскому” что у них все поступающие в лабораторию должны пройти минимальный лабораторный практикум и сделать его надо не более чем за два года. Капица сделал его за две недели… С этого момента Резерфорд начинает наблюдать за Капицей лично. Пройдет еще не более года и Петр Капица станет любимым учеником лорда Резерфорда на всю жизнь. До самой смерти Резерфорда они поддерживали между собой теснейшие научные и человеческие отношения, свидетельсво которым их многочисленные письма друг к другу, счастливо сохранившиеся и теперь опубликованные.

http://i061.radikal.ru/1003/95/bfcb76e313c3.jpg http://i82.fastpic.ru/thumb/2016/0905/14/3212d55b9219259d48c737afa2f10514.jpeg

Портрет будущих нобелевских лауреатов Капицы и Семенова в голодном Петрограде...
_____________________________________________________

http://s58.radikal.ru/i159/1008/6c/6f8a75ddcb05.jpg

Петр Леонидович в начале английского периода своей жизни

В Кэмбридже обстановка изменила настроение и состояние Капицы в корне – он сперва с головой ушел в научную работу, а затем началось его полное возвращение к нормальной человеческой жизни. Он приобретает себе мотоцикл, на коотором распугал весь Кэмбридж, гоняя на скорости 90 миль/час. Однажды на полной скорости он вылетел с мотоцикла в кювет и чудом остался жив. Но сильно повредил правую ногу - с тех пор он до конца жизни ходил с палочкой.

C головой Петр Леонидович окунается в английскую историю и литературу. Хотя друзья просят его не употреблять при женщинах выражений Резерфорда – по крайней мере пока он не освоит тонкостей английского языка. Он приобретает себе машину и начинает строить собственный дом – благо всяких премий у него в избытке. Экспериментатором он был что называется от бога (по выражению Резерфорда, который очень ревнительно относился к экспериментаторам). Его часто приглашали к себе различные фирмы, для того чтобы он дал им консультации по проектированию различных машин. Одна швейцарская фирма была раздосадована срывом сроков постаки крупного элетромотора и пообещала Капице премию в 1000 швейцарских франков, если он разберется в причинах неработы движка. Капица походил вокруг двигателя минут пять, затем попроси молоток и со всей силы ударил по коренному осевому подшипнику. Мотор заработал… Правда фирма все же запросила у него объяснений – за что он взял целых 1000 франков? Капица ответил: «Один франк за удар и 999 – за то что знал куда ударить”.

Но главным все же оставалась его научная работа. И здесь Капица произвел нечто, до чего даже Резерфорд не додумался. Он организовал Капица-клуб, собрание научной общественности Кэмбриджа раз в неделю по средам – в Резерфордовской лаборатории. На этих собраниях обсуждались самые различные вопросы развития не только науки (причем необязательно физики), но и исскуства и литературы. Эти собрания получили быструю и дикую популярность в Англии и посещались самыми именитыми английскими особами вплоть до премьер министров. На обсуждении научных же вопросов физики, побывали буквально все киты мировой науки – Эйнштейн, Бор, Гайзенберг, Паули, Дирак… исключений из ряда великих мира сего я просто не знаю.

http://i48.fastpic.ru/big/2013/0604/a9/43df70d10923cc5256892918f73a83a9.jpg

Петр Леонидович играет в шахматы с Морисом Дираком (у них была даже одна совместная научная работа)

Когда Капица вернулся в СССР, то эти заседания продолжались по средам в капицынском Институте физических проблем (на Воробьевых горах), но уже не имели международной популярности в силу закрытости в те годы въезда иностранным ученым в Советский Союз. Но в развитии советской физики они сыграли самую выдающуюся роль.

http://i48.fastpic.ru/big/2013/0604/5c/61c83ffcd827be696127bf30fda0635c.jpg

Капица в Резерфордовской лаборатории в Кэмбридже (1925), но уже со своей установкой для получения самых сильных в то время магнитных полей. В этот момент в лаборатории Резерфорда стало тесно...

Экспериментальным установкам Капицы в лаборатории Резерфорда становится тесно и сэр Эрнст Резерфорд убеждает английское правительство построить самую большую лабораторию в Англии (теперь это знаменитая Мондовская лаборатория) для экспериментов Капицы по сверхвысоким магнитным полям. Такая лаборатория была построена, и 3 февраля 1933 г. состоялось ее торжественное открытие. От имени Кембриджского университета лабораторию "принял" в дар от Королевского общества канцлер университета, лидер консервативной партии Англии, бывший премьер-министр страны Стенли Болдуин. На следующий день ведущие английские газеты поместили подробные репортажи об этом важном событии научной жизни, а "Тайме" опубликовала полный текст речи Болдуина: "Мы счастливы, что у нас директором лаборатории работает профессор Капица, - сказал он, - так блестяще сочетающий в своем лице и физика, и инженера. Мы убеждены, что под его умелым руководством новая лаборатория внесет свой вклад в познание процессов природы".

На открытии случился казус. Когда высокие гости подошли к зданию лаборатории все увидели на фасаде здания мозаику крокодила (известного художника Гилла). Все обомлели. Ибо прекрасно было известно что Капица прозвал Резерфорда крокодилом и это прозвище быстро укоренилось в Кэмбридже… У Резерфорда был очень крутой нрав и все ожидали взрыва эмоций. Резерфорд побелел от злости, но сдержался и ничего не сказал… Но когда все вошли в холл лаборатории все увидели на самом видном месте прекрасный барельеф Резерфорда, выполненный тем же художником Гиллом. Все облегченно вздохнули, и только резерфорд своим громогласным голосом заявил: “кажется этот русский считает меня не крокодилом, а ослом…” Но на этом его гнев кончился. Английская общественность по поводу этого события разделилась на два класса – одни считали поступок Капицы высшей степени обиды, которую один джентльмен может нанести другому, а другие полагали что это высшая степень обиды, которую один джентльмен может простить другому…

В настоящее время во всех художественных вузах Англии все ученики обязаны сделать рисунки как с крокодила, так и с барельефа Резерфорда – они остались в вечных достопримечательностях английской аристократии.

В апреле 1934 г. дал первую "продукцию" разработанный Капицей в собственной лаборатории новый гелиевый ожижитель, который стал в дальнейшем основой быстрого прогресса в физике низких температур (именно его и имел в виду Нобелевский комитет, когда присудил П.Л. Капице в 1978 г. Нобелевскую премию "за фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур").

В это время у Капицы складываются теплые личные отношения со многими выдающимися мировыми физиками, которые потом сильно помогли нашей науке в нелегкие для нее времена. Пытаются его друзья (Чадвик, например, - открыватель нейтрона) обустроить личную жизнь Капицы и даже прочат ему в жены принцессу Англии (прошлую королеву Великобритании), но он категорически отказывается, даже не смотря на увещевания Резерфорда. Основной своей целью он считает науку и демонстрирует потрясающие личные успехи в ней…

В 1925 году его избирают членом Тринити-колледжа (Кембридж), а в 1929 году - членом Лондонского Королевского общества. У себя на родине - в СССР он в этом же году становится членом-корреспондентом Академии наук СССР.
С 1931 года Петр Капица - член Французского физического общества (с 1935 г. - иностранный член Совета общества).

http://i85.fastpic.ru/big/2016/0905/d4/401ac4fab1bc0036fe8aeaa1388455d4.jpg http://s60.radikal.ru/i167/1003/81/3900b956e32a.jpg

Выдающися российский математик и кораблестроитель Алексей Николаевич Крылов в 1910 году - адмирал флота его величества... (слева)

Капица, Крылов и Иоффе во Франции в 1922 году. (справа)
____________________________________________________

Но как-то в Кэмбридж приезжает Алексей Николаевич Крылов – выдающийся российский математик и кораблестроитель. Надо сказать что и мужеством этот человек обладал неописуемым. В те годы, когда все скрывали (в анкетных данных) свою службу в царской армии – он открыто писал в этой графе – «Полный адмирал флота его величества”…

С Алексеем Николаевичем приехала его юная дочка – Анна Алексеевна – ей тода не было и восемнадцати. Они познакомились с Петром Леонидовичем…

http://i052.radikal.ru/1008/8a/9568e0391a43.jpg

Алексей Николаевич Крылов со своей дочерью Анной в Париже

Анна Алексеевна потом вспоминала этот период так: “Петенька сажал меня в свой автомобиль и возил по музеям всей Англии – непрерывно мне все поясняя как гид-экскурсовод. Мы были в пути всегда вдвоем и я вообще говоря ожидала каких-то личных признаний… Но шел день за днем и ничего не менялось. На следующий день я с отцом уже должна была уезжать в Париж, и Петенька опять повез меня по музеям. И в этот раз он не сказал ничего личного... Он пришел проводить нас с отцом на вокзал и мы уехали в Париж…
Но через день Петенька объявился у нас в Париже, опять усадил меня в автомобиль и вновь начались бесконечные показы достопримечательностей Франции…
И я поняла – этот человек НИКОГДА не предложит стать мне его женой. Это должна была сделать я. И я это сделала…

Анна Алексеевна была выдающаяся женщина, это отмечают все без исключения ее знавшие. В жизни Петра Капицы ее роль неописуема и неповторима. Петр Леонидович любил ее до последнего дня и практически никогда с ней не расставался. Cразу после свадьбы Петр Леонидович достраивает свой дом, где они с Анной Алексеевной и живут все время. Судьба этого дома уникальна – об этом несколько позже.

В Кэмбридже у Капиц рождаются два сына – Сергей и Андрей. Оба они воспитываются в английском духе, но исключительно на русскуом языке – Петр Капица никогда не собирался навсегда оставаться в Англии.

Каждый год Петр Капица ездит в СССР – навещает мать и друзей. Но в один из таких приездов случилось несчастье – кто-то (сейчас известно кто) написал закладную записку Сталину. Вернуться Капице в его лабораторию к Резерфорду на этот раз уже не позволили…

Подготовив серию экспериментов по исследованию свойств жидкого гелия, Петр Леонидович в конце августа 1934 г. отправился, по примеру прошлых лет, на родину, чтобы повидать родных и близких, принять участие в международном конгрессе, посвященном 100-летию со дня рождения Д.И. Менделеева, и посетить Харьков, где он с мая 1929 г. был консультантом Украинского физико-технического института. На обратном пути в Англию Капица собирался "прихватить" с собой А.И. Шальникова, очень одаренного ученика Н.Н. Семенова. Предполагалось, что Шальников в течение, года или двух поработает в кембриджской лаборатории Капицы, освоит гелиевый ожижитель и примет участие в низкотемпературных исследованиях. Несколько лет до этого в магнитной лаборатории Капицы на протяжении двух лет работал К.Д. Синельников, будущий директор Украинского физико-технического института. Он приехал в Кембридж летом 1928 г. "на смену" Ю.Б. Харитону (будущему Главному конструктору наших атомных и водородных бомб, академику, трижды Герою), который два года стажировался у Резерфорда в Кавендишской лаборатории по рекомендации Капицы.

Капица в качестве "научного полпреда" СССР в Англии (да и во всей Западной Европе, пожалуй) - а таковым он себя ощущал - мог очень много сделать для нашей науки (и успел, кстати, сделать немало). В сентябре 1934 г. в машинописной рукописи, озаглавленной "Основы моей научной помощи СССР", он сообщал:

http://s57.radikal.ru/i156/1103/c5/324cd663c37e.jpg

Петр Леонидович и Анна Алексеевна у себя дома в Кэмбридже (1930)

"[i]Я разрабатываю новые приборы и аппараты для научных исследований в Англии за английский счет, а когда все готово, предоставляю их СССР. При разработке, которая весьма поучительна, имею при себе учеников советских граждан, которые таким образом вполне усваивают мой опыт. Будучи действительным членом Королевского общества и профессором Кембриджского университета, я нахожусь в постоянном общении с самыми высокими деятелями науки Англии и Европы и могу содействовать командируемым за границу ученикам работать не только в моей лаборатории, но и [в] других лабораториях, что иначе было бы для них затруднительно, ибо мое содействие основано не на официальных сношениях, а на взаимных услугах и одолжениях и личном знакомстве с руководящими деятелями". [/i]

Эти доводы не были приняты во внимание советскими властями. 25 сентября 1934 г. Капицу вызвали из Ленинграда в Москву, в Совет Народных Комиссаров. Здесь ему сообщили, что отныне он должен работать в СССР и его виза на выезд в Англию аннулируется. Капица вынужден был вернуться в Ленинград, к матери, а его жена, Анна Алексеевна, уехала в Кембридж к детям одна. В письме к ней (30 апреля 1935 г.) Петр Леонидович описывает, как реагировал на эту новость Иван Петрович Павлов, с которым он был дружен: "Когда я его [Павлова] видел первый раз, он мне сказал: "Я же говорил вам всегда, Петр Леонидович, что они св[олочи], теперь вы убедились, вы вот не хотели мне верить прежде". Он был очень рад и прыгал от радости. Он не обратил внимания на то, что я был очень расстроен".

Не просто расстроен - потрясен. "Дорогой Профессор, - писал Капица Резерфорду 23 октября 1934 г., - постепенно оправляюсь от шока. Вам все уже, наверное, известно от Анны, вот почему я и не писал Вам раньше. Спасибо Вам большое за Вашу доброту и за помощь - за то, что Вы приглядываете за моими мальчиками в лаборатории".

Начинается один из самых тяжелых (может быть, самый тяжелый) периодов в жизни Петра Леонидовича. Без лаборатории, без любимой работы, так грубо прерванной, без учеников, без семьи, без Резерфорда, который всегда поддерживал его и к которому он был душевно привязан. Один на один с государством, причем государством тоталитарным и жестоким. И при полном почти отсутствии поддержки академической среды. Даже друзья-физики не понимали его отчаяния и обиды. "Меня Коля [Семенов] очень огорчает, - пишет Капица жене 28 октября 1934 г. - В разговорах он придерживается того же узкого взгляда, совсем не считается с моим душевным состоянием и мне прямо тяжело с ним (...) Я не выдержал и написал, что он больше мне не друг и прошу его ко мне не заходить больше (...) Я, конечно, очень люблю Кольку по-прежнему и почти уверен, что мы снова с ним сойдемся, когда он поймет создавшиеся условия. Пока я это сделал в целях самосохранения".

Кратко Кэмбриджский период Капицы можно подвести так: Научный авторитет Капицы быстро рос. Он успешно продвигался по ступеням академической иерархии. В 1923 г. стал доктором и получил престижную стипендию Джеймса Клерка Максвелла. В 1924 г. он был назначен заместителем директора Кавендишской лаборатории по магнитным исследованиям, а в 1925 г. стал членом Тринити-колледжа. В 1928 г. Академия наук СССР присвоила К. ученую степень доктора физико-математических наук и в 1929 г. избрала его своим членом-корреспондентом. В следующем году К. становится профессором-исследователем Лондонского королевского общества. По настоянию Резерфорда Королевское общество строит специально для К. новую лабораторию. Она была названа лабораторией Монда в честь химика и промышленника германского происхождения Людвига Монда, на средства которого, оставленные по завещанию Лондонскому королевскому обществу, была построена. Открытие лаборатории состоялось в 1934 г. Ее первым директором стал К. Но ему было суждено там проработать всего лишь один год.

http://i48.fastpic.ru/big/2013/0604/03/8451af23ca8785961392fe6edd08ee03.jpg

Капица в Кэмбридже (1922 год).
==============================================

Отношения между Капицей и советским правительством всегда были довольно трудными, загадочными и непонятными. За время своего тринадцатилетнего пребывания в Англии он несколько раз возвращался в Советский Союз вместе со своей женой (Анной Алексеевной Крыловой) чтобы прочитать лекции, навестить мать и провести каникулы на каком-нибудь русском курорте. Советские официальные лица неоднократно обращались к нему с просьбой остаться на постоянное жительство в СССР. Капица относился положительно к таким предложениям, но выставлял непременное условие свободы поездок на Запад. В конце лета 1934 г. Капица вместе с женой в очередной раз приехали в СССР, но собравшись вернуться в Англию, оказалось, что их выездные визы аннулированы. После яростной, но бестолковой стычки с официальными лицами в Москве Петр Леонидович был вынужден остаться в Москве, а его жене было разрешено вернуться в Англию к детям. Несколько позднее Анна Алексеевна присоединилась к мужу в Москве, а вскоре за ней приехали и дети. Резерфорд и другие друзья Капицы обращались к советскому правительству с просьбой разрешить ему выезд для продолжения работы в Англии, но результаты были нулевые.

В 1935 г. Капице предложили стать директором вновь созданного Института физических проблем АН СССР, но прежде, чем дать согласие, Капица почти год отказывался от предлагаемого поста, в качестве протеста против тоталитарной слежки, которую осуществляла за ним НКВД. Кроме того, ему фактически было предложено стать директором НЕсуществующего института. В конце концов место с трудом подобрали (у Калужской заставы) - в лесу, за городом. Капица в письме Резерфорду наивно писал что изолированное положение института видимо сохранится и в будущем. Конечно он не мог тогда и предполагать что совсем скоро это место станет чуть ли ни центром Москвы. А в то время это был пустырь, на которм валялось (по неизвестной причине) огромное количество дохлых кошек (из воспоминаний Александра Иосифовича Шальникова)... В это время Капица довольно часто ездит в Харьков и знакомится там близко с Шубниковым и Ландау. Шубников был выдающимся экспериментатором и, видимо, это и явилось причиной, по которой он не нашел общего языка с Петром Леонидовичем.

http://i46.fastpic.ru/big/2013/0604/a2/0a6f05bcc949c3aa4fbbd8c395c96ea2.jpg

Петр Леонидович (пятый слева) в лаборатории Шубникова (третий справа) в Харькове (1934 год). Первый слева - Ландау.
===============================================

C самого начала, начиная со стороительства здания института, Петру Леонидовичу стал помогать ближайший его помошник на всю жизнь, в дальнейшем выдающийся экспериментатор, академик, Александр Иосифович Шальников. Он вспоминал что стрительство зданий института проходило в чрезвычайно трудных условиях, зачастую им с Петром Леонидовичем "приходилось объяснять строителям что такое прямой угол...". Тем не менее благодаря кипучей энергии Петра Леонидовича институт удалось построить за рекордные два года(!)

http://s54.radikal.ru/i143/1003/1a/2ca1a19ad7c5.jpg

Александр Иосифович Шальников у главного входа в Институт Физических Проблем (ИФП) АН СССР, ставшим родным для него и Капицы до конца их жизни.
==============================================

Однако важнейшей проблемой было отсутствие приборов и установок для лаборатории, ибо все чем занимался Капица в Англии было уникальным и в большинстве своем нашей промышленности непосильным для изготовления...

Резерфорд, смирившись с потерей своего любимого ученика, позволил советским властям купить оборудование лаборатории Монда по символической цене. Это был тяжелейший поступок в жизни Резерфорда, ибо из-за своих приборов он был готов ругаться как последний фермер. Переговоры, перевоз оборудования и монтаж его в ИФП заняли несколько лет.

Капица возобновил свои исследования по физике низких температур, в том числе свойств жидкого гелия. Одновременно он вел проектирование установки для сжижения других газов - прежде всего кислорода. В 1938 г. он усовершенствовал небольшую турбину, очень эффективно сжижавшую воздух. Сама турбинка весила всего 100 грамм, но для того чтобы обеспечить ее работу, к ней пришлось приставить компрессор весом более трех с половино тонн. Это был фантастический прорыв в технике низких температур. Производство жидкого кислорода было надежно поставлено на промышленные рельсы. Это произвело переворот в сталелитейной промышленности и не будет преувеличением сказать, что выпуск нашей промышленностью огромного числа танков во время войны был бы невозможен без этого открытия. Особо надо подчеркнуть то, что Капица не ограничился открытием - он занялся внедрением этого метода в промышленность и не отступился пока эта промышленность (Главкислород) не заработала. Сам он пребывал в это время в должности начальника Главкислорода. За эти работы он был удостоен звания Героя труда (1944 год).

http://i48.fastpic.ru/big/2013/0604/c1/82313f414264ab29c680b3324da162c1.jpg

Капица после вручения ему первой золотой звезды Героя.
===============================================

Но своих занятий наукой он не бросал никогда. Ему удалось обнаружить необычайное уменьшение вязкости жидкого гелия при охлаждении до температуры ниже 2,17 К, при которой он переходит в форму, называемую гелием-II. Утрата вязкости позволяет ему беспрепятственно вытекать через мельчайшие отверстия и даже взбираться по стенкам контейнера, как бы «не чувствуя» действия силы тяжести. Отсутствие вязкости сопровождается также увеличением теплопроводности. Капица назвал открытое им новое явление сверхтекучестью. Cледует отметить что и рнее с жидким гелием подозревали "неладное" и даже называли его сверхтеплопроводным...

http://i46.fastpic.ru/big/2013/0604/5e/eff472b66100c9fc49afd067d8ec815e.jpg

Петр Леонидович со своим неизменным помощником вплоть до последних дней жизни - Сергеем Ивановичем Филимоновым, в период открытия сверхтекучести у установки, на которой это явление было открыто.

Двое из бывших коллег Капицы по Кавендишской лаборатории, Дж.Ф. Аллен А.Д. Мизенер, выполнили аналогичные исследования. Все трое опубликовали статьи с изложением полученных результатов в одном и том же выпуске британского журнала «Нейче». Статья К. 1938 г. и две другие работы, опубликованные в 1942 г., принадлежат к числу его наиболее важных работ по физике низких температур. Следует отметить что в это время в ИФП начинает работать и Лев Давидович Ландау, которого Капица пригласил их Харькова к себе на постоянную работу. Он и дает первое объяснение сверхтекучести - неправильное. Через некоторое время выходит другая его работа, верно объясняющая на феномелогическом уровне сверхтекучемть. Строгой микроскопической теории этого квантового явления не создано до сих пор. Cверхтекучий гелий был первым макроскопическим квантовым объектом, которое увидело человечество. В дальней шем Капица и Ландау были удостоены нобелевской премии за свои пионерские работы по сверхтекучему гелию. Капица - как экспериментатор и Ландау - как теоретик.

Капица, обладавший необычайно высоким авторитетом, смело отстаивал свои взгляды даже во время чисток, проводимых Сталиным в конце 30-х гг. Когда в 1938 г. по обвинению в шпионаже в пользу нацистской Германии был арестован сотрудник Института физических проблем Лев Ландау, Капица добился его освобождения. Для этого ему пришлось отправиться в Кремль и пригрозить в случае отказа подать в отставку с поста директора института.

В своих докладах правительственным уполномоченным Капица открыто критиковал те решения, которые считал неправильными. О его деятельности во время второй мировой войны на Западе известно мало. В октябре 1941 г. он привлек внимание общественности, выступив с предупреждением о возможности создания атомной бомбы. Возможно, он был первым из физиков, кто сделал подобное заявление. (Впоследствии Капица отрицал свое участие в работах по созданию как атомной, так и водородной бомб. Имеются вполне убедительные данные, подтверждающие его заявления. Неясно, однако, был ли его отказ продиктован моральными соображениями или расхождением во мнении относительно того, в какой мере предполагавшаяся часть проекта согласуется с традициями и возможностями Института физических проблем - бред).

Известно, что в 1945 г., когда американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму, а в Советском Союзе с еще большей энергией развернулись работы по созданию ядерного оружия, Капица был смещен с поста директора института и в течение восьми лет находился под домашним арестом. Он был лишен возможности общаться со своими коллегами из других институтов. У себя на даче он оборудовал небольшую лабораторию и продолжал заниматься исследованиями (ИФП - Изба Физических Проблем - именно в таком виде она официально была включена в мировой справочник физических лабораторий). Через два года после смерти Сталина, в 1955 г., он был восстановлен на посту директора Института Физических Проблем (тоже ИФП) и пребывал в этой должности до конца жизни.

Послевоенные научные работы Капицы охватывают самые различные области физики, включая гидродинамику тонких слоев жидкости и природу шаровой молнии, но основные его интересы сосредоточиваются на микроволновых генераторах и изучении различных свойств плазмы. Под плазмой принято понимать газы, нагретые до столь высокой температуры, что их атомы теряют электроны и превращаются в заряженные ионы. В отличие от нейтральных атомов и молекул обычного газа на ионы действуют большие электрические силы, создаваемые другими ионами, а также электрические и магнитные поля, создаваемые любым внешним источником. Именно поэтому плазму иногда считают особой формой материи. Плазма используется в термоядерных реакторах, работающих при очень высоких температурах. В 50-е гг., работая над созданием микроволнового генератора, Петр Леонидович обнаружил, что микроволны большой интенсивности порождают в гелии отчетливо наблюдаемый светящийся разряд. Измеряя температуру в центре гелиевого разряда, он установил, что на расстоянии в несколько миллиметров от границы разряда температура изменяется примерно на 2 000 000 К (!!!). Это открытие легло в основу проекта термоядерного реактора с непрерывным подогревом плазмы. Возможно, что такой реактор окажется проще и дешевле, чем термоядерные реакторы с импульсным режимом подогрева, используемые в других экспериментах по термоядерному синтезу.

http://i46.fastpic.ru/big/2013/0604/1f/c017803161d7b0042a370ca23bcc281f.jpg http://i47.fastpic.ru/big/2013/0604/00/f03a38a41713a8f1e2b40fe42fd0c200.jpg

Петр Леонидович на зачеданиях ученого совета в своем Институте физических проблем.

Помимо достижений в экспериментальной физике, Капица проявил себя как блестящий администратор и учитель. Под его руководством Институт Физических Проблем стал одним из наиболее продуктивных и престижных институтов АН СССР, привлекшим многих ведущих физиков страны. Капица принимал участие в создании научно-исследовательского центра неподалеку от Новосибирска – Академгородка, и высшего учебного заведения нового типа – Московского физико-технического института. Построенные Капицей установки для сжижения газов нашли широкое применение в промышленности. Использование кислорода, извлеченного из жидкого воздуха, для кислородного дутья произвело подлинный переворот в советской сталелитейной промышленности.

В преклонные годы Капица, который никогда не был членом коммунистической партии, используя весь свой авторитет, критиковал сложившуюся в Советском Союзе тенденцию выносить суждения по научным вопросам, исходя из ненаучных оснований. Он выступал против строительства целлюлозно-бумажного комбината, грозившего загрязнить своими сточными водами озеро Байкал; осудил предпринятую КПСС в середине 60-х гг. попытку реабилитировать Сталина. Капица был членом Советского комитета Пагуошского движения за мир и разоружение. Он высказал также несколько предложений о способах преодоления отчуждения между советской и американской науками.

В 1965 г., впервые после более чем тридцатилетнего перерыва, Капица получил разрешение на выезд из Советского Союза в Данию для получения Международной золотой медали Нильса Бора, присуждаемой Датским обществом инженеров-строителей, электриков и механиков. Там он посетил научные лаборатории и выступил с лекцией по физике высоких энергий. В 1966 г. он вновь побывал в Англии, в своих старых лабораториях, поделился воспоминаниями о Резерфорде в речи, с которой выступил перед членами Лондонского королевского общества. В 1969 г. Капица вместе с Анной Алексеевной впервые совершил поездку в Соединенные Штаты.

Петр Леонидович был удостоен Нобелевской премии по физике в 1978 г. «за фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур», хотя нобелевскому комитету и потребовалось для этого почти пол-века. Свою награду (половину премии) он разделил с Арно А. Пензиасом и Робертом В. Вильсоном (открытие реликтового фона). Представляя лауреатов, Ламек Хультен из Шведской королевской академии наук заметил: «Капица предстает перед нами как один из величайших экспериментаторов нашего времени, неоспоримый пионер, лидер и мастер в своей области».

У супругов Капиц родились двое сыновей. Оба они впоследствии стали учеными. В молодости Капица, находясь в Кембридже, водил мотоцикл, курил трубку и носил костюмы из твида. Свои английские привычки он сохранил на всю жизнь. В Москве, рядом с Институтом Физических Проблем, для него был построен коттедж в английском стиле. Одежду и табак он выписывал из Англии. На досуге Капица любил играть в шахматы (и ужасно не любил проигрывать даже чемпионам мира) и ремонтировать старинные часы.

В ночь на 8 апреля 1984 г. Петр Леонидович скончался... Последний день своей жизни (23 марта) он, как всегда, провел в своей лаборатории. Ночью с ним случился инсульт и он так и не пришел в себя до своей кончины.

Капица был удостоен многих наград и почетных званий как у себя на родине, так и во многих странах мира. Он был почетным доктором одиннадцати университетов на четырех континентах, состоял членом многих научных обществ, академии Соединенных Штатов Америки, Советского Союза и большинства европейских стран, был обладателем многочисленных наград и премий за свою научную и политическую деятельность, в том числе семи орденов Ленина.

Дополнение

21 июня 1994 г. в Колонном зале Дома Союзов состоялось торжественное собрание, посвященное 100-летию со дня рождения Петра Леонидовича Капицы. Выступали члены правительства, президент Академии наук, ученики, друзья и сотрудники Капицы. В зале присутствовало около тысячи человек.

В конце собрания на трибуну поднялась вдова ученого, Анна Алексеевна. Хрупкая седая женщина, которой в том году исполнился 91 год, прочитала речь в память о своем муже, речь настолько необычную, что зал слушал ее, затаив дыхание, а когда она сходила с трибуны, все стоя провожали ее аплодисментами.

"...Всю жизнь я был самим собой, -
мы ведь из-за этого спорили с тобой
"

Г. Ибсен. "Пер Гюнт"

Петр Леонидович хорошо знал и любил драму Ибсена "Пер Гюнт" и иногда вспоминал "пуговичника" - таинственный персонаж, переплавляющий старые оловянные пуговицы. Я как-то не вдумывалась в эти слова.

Сейчас, вспоминая нашу жизнь, я перечитала "Пера Гюнта", и как ярко встал передо мной образ Петра Леонидовича! Вся его жизнь напоминает драму Пера Гюнта. Постоянно страшные, смертельные опасности, препятствия на жизненном пути, и все время борьба с судьбой. "Быть самим собой" - это девиз Пера и это девиз всей жизни Петра Леонидовича.

Сколько раз взлет к счастью и славе - и тут же удар судьбы, но надо во что бы то ни стало опять ввысь, утверждать себя как человека, как ученого - "быть самим собой".

Никакие препятствия, брошенные судьбой на его жизненном пути, не могли остановить Петра Леонидовича. Если невеста в Китае и идет мировая война, он бросается за Надей в Китай. Разруха, война, голод, холод, смерть самых близких, нежелание жить, первый раз ужас потерь. Но если выжил, надо бороться за свое место ученого, влюбленного в науку, эта вечная любовь не изменяет никогда!

Но судьба и тут не бессильна - опять удар по самому дорогому, по научному пути, по возможности работать, но и это надо победить с громадными душевными муками, нельзя сдаваться, нельзя потерять "самого себя".

Иногда бывали передышки, но не надолго. Опять побеждает зло, оно как бы следует за <.. .> Петром Леонидовичем, и ему приходится выбирать между добром и злом, и не всегда это было просто. Но Петр Леонидович никогда не поступал против своей совести.

Жизнь и работа в Англии были необходимы, [но] это вынужденное изгнание всегда бередило его душу. Поездки Петра Леонидовича в Союз, его помощь родным, разлука с любимой матерью, письма Семенова, зовущего назад, посильная помощь русской науке - все это лежало на душе, но надо работать, наука превыше всего! Но мать, брат. Родина, друзья - мысль о них никогда не покидала его сознание.

Так же как и Пер Гюнт, Петр Леонидович на своем пути наталкивался на глухую стену людского непонимания, он всюду был чужим - и в своей стране, и на чужбине.

Как и у Пера, у Петра Леонидовича было много увлечений, но он [после гибели своей первой семьи] ни с кем до меня не связал своей жизни. Мы встретились, и ему понравилась моя непосредственность, моя наивность в жизни, мои увлечения археологией, искусством. Я была избалована жизнью и проходила по жизни, ничего не видя. Мама спасала меня от окружающего нас зла, она все брала на себя. Потеряв четырех детей из пяти, она не могла потерять меня. Но я ничего этого не понимала. Мой характер мешает мне открыто выражать свои чувства. Вот почему я не могла быть Сольвейг.

Но мы создали так желанную для него семью. Любовь к сыновьям изменила многое в характере Петра Леонидовича. Единственное, чего он никогда не прощал, - это обмана и двурушничества. Я всегда старалась быть прочной опорой, я никогда не хотела идти другим путем, только с Петром Леонидовичем, и в этом была насущная необходимость, особенно когда мы стали жить в Москве. Наша жизнь была основана на верности друг другу, на абсолютной уверенности в поддержке в любой ситуации, на дружбе, на полном понимании разности наших темпераментов: бурного, мятущегося, требовательного к людям - и прохладно- снисходительного к людским недостаткам. Мы хорошо дополняли друг друга.

Эта уверенность сделала нашу жизнь очень счастливой. Мы были необходимы друг другу. И если возникало непонимание и даже ссоры, то всегда находился компромисс, опять объединяющий оба характера и разрешающий все недоразумения. Это давало возможность дальнейшей счастливой совместной жизни, а Петру Леонидовичу была необходима семья.

Очень нужна была уверенность в полном союзе, это была основа всего нашего существования. Если происходили разногласия по вопросам жизненно важным, то я уступала и очень редко оставалась при своем мнении - лишь когда мне казалось, что Петр Леонидович идет не своим путем. Часто я недопонимала его мудрости "гладить волков по шерсти". Мне казалось это уступкой перед совестью. На самом же деле это был мудрейший и опаснейший подход к необходимым возможностям для сохранения жизни и науки.

Много раз в своей жизни Петр Леонидович встречался с "пуговичником" с плавильной ложкой, но он всегда отвергал возможность "переплавки" и оставался самим собой.

Проходили годы, и Петр Леонидович начинал понимать что-то очень важное в людских судьбах. Это заставило его заинтересоваться общей судьбой людей на всем земном шаре. Вероятно, вспоминая свою жизнь, он стал мягче относиться к людям, снисходительнее к их недостаткам, но он всегда оставался самим собой.

Спасибо всем, кто пришел сегодня вспомнить Петра Леонидовича.

Отредактировано skroznik (2019-09-18 13:37:05)

+2

6

Какие люди.
Всегда в детстве любил смотреть его передачи " Очевидное-Невероятное".
Старался не пропустить ни одной теле передачи.

0

7

skroznik
Не знала историю взаимоотношений Вавилова и Лысенко. Интересно было прочитать, спасибо.
Отмечу, что во все времена в российской академии наук и около неё процветала серая масса, липовые академики и прочая. Что во времена Романовых, что в ссср, что сейчас. Но все равно находись те гении, о которых только и помнит история.
И ещё хочу отметить тот эмоциональный подъем в научных кругах в те 30е годы:

в стране ломали привычные «нормы, установки, которые стали тормозом на продвижении вперед», как утверждал Сталин; осторожность старорежимных «спецов» просто раздражала многих из «рвущихся вперед», и в этой атмосфере эйфории, умело культивировавшейся большевистской пропагандой, было даже престижно объявить о «крушении догм» в самых разных областях.


На этом фоне Вавилова, конечно, занесло со своим любимцем

Отредактировано natalia-ai (2019-09-18 19:45:50)

0

8

natalia-ai написал(а):

skroznik
Не знала историю взаимоотношений Вавилова и Лысенко. Интересно было прочитать, спасибо.

Я бы Вам советовал почаще читать газету научных кругов России "Троицкий вариант" - там проходимцы не пишут.
http://s20.rimg.info/5dc14f9e43127eeb792d12e9fc0c03f9.gif
Ссылка

PS Но Вы зря высказались в обобщенном виде о нашей Академии - особенно советских времен. Там все намного сложней - хотя и там были "проходимцы" - примерно треть (особенности большевистского надзора). Но в целом в советские времена Академия была устроена правильно - ряд ее заслуг буквально спасли страну и о чем в нынешние времена говорить не приходится и чем может похвастаться далеко не каждая академия. Хотя биологию и кибернетику спасти от разгрома не удалось. Та же участь ждала в 1948 году и физику - но спасли ее Курчатов и Берия... - но это отдельная песня. Но многие не понимают что путинский разгром науки в разы опередил сталинский - хотя пока и не расстреливают.

Отредактировано skroznik (2019-09-18 23:37:14)

+1

9

skroznik
Знаете, треть проходимцев это все-таки многовато, не находите? ;-)

Хотелось бы отметить государственную политику в отношении науки в ссср.
Выше пример с Капицей.
Да, ссср в очередной его приезд в страну сделало его невыездным на долгое время. Возможно, СССР поступил вероломно к свободной личности ученого. Но как государство он заполучило назад видного ученого. И что же государство предложило взамен ученому с мировой известностью? А ни много ни мало, но целый новый институт для него построило!
Дом в британском стиле для семьи.
Понимаете? Не лабораторию, а целый институт. Для Петра Капицы.
Разве сейчас кого-то так будут удерживать? Сейчас и лабораторию не дадут, ни денег, ни квартиры (не говоря уж о доме).
Вот и уезжают ученые из РФ, бегут со страшной скоростью.

Если не права, поправьте, пожалуйста

0

10

skroznik
Ссылку вашу открыла - другой мир!
Прикоснулась

0

11

Кто в здравом уме мог избрать это ... на пост главы наукограда, неофициальной космической столицы России, города Королева!!? (вопрос, к сожалению, риторический).

Отредактировано condor (2019-09-19 00:21:18)

0

12

condor написал(а):

Кто в здравом уме мог избрать это ... на пост главы наукограда, неофициальной космической столицы России, города Королева!!? (вопрос, к сожалению, риторический).

condor написал(а):

Кто в здравом уме мог избрать это ... на пост главы наукограда, неофициальной космической столицы России, города Королева!!? (вопрос, к сожалению, риторический).

Нынешней властью едросни создана система ГАС "Выборы". И пока существует нынешняя с позволения сказать власть - существует и ГАС "Выборы".
А сконструирована она так, что даже если 100% проголосуют, например, за кпрф - победит все равно едросня.

PS На мой взгляд политика умного голосования неверная, несмотря на то что эффект от нее очень даже приличный. Надо просто массово игнорировать любые выборы (к революции я упаси бог не призываю). Когда явка на любые выборы будет скажем на уровне 1 - 2% - власть рухнет.

0

13

Ю.А. Казанский - легенда атомной отрасли

http://s09.radikal.ru/i182/1007/1a/1293e7852d8e.jpg

Жизнь Юрия Алексеевича Казанского начиналась два раза: 18 октября 30 года и 18 октября 85-го. В первой жизни ему довелось запустить единственный в мире на сегодня промышленный реактор на быстрых нейтронах БН-600; а во второй – возглавить создание в Обнинске Институт Атомной Энергетики.

Вторая жизнь, которая нравится Юрию Алексеевичу больше первой, началась в МИФИ, в начале 1984 года, после вечеринки для цвета ядерной отрасли, когда все немного выпили и расслабились. Генеральный директор ФЭИ, Олег Дмитриевич Казачковский, как бы, между прочим, спросил у своего подчиненного, руководителя отдела реакторов на быстрых нейтронах Юры Казанского: «Будешь ректором задуманного нами института?». «Избавиться от меня хотите?», - с юмором воспринял Казанский. – «Ну что же, ладно. Но только если зарплата у меня останется как сейчас».

Зарплата у Юрия Алексеевича в ФЭИ была большой – 600 рублей. Ректор же задуманного в Обнинске ВУЗа должен был получать в полтора раза меньше. Чтобы сохранить доход ученого на прежнем уровне, директору ФЭИ Казачковскому, первому секретарю Обнинского обкома партии Камаеву и председателю горисполкома Напреенко пришлось добиваться присвоения будущему ВУЗу первой, то есть высшей категории. Таким образом, одно доброе дело для будущего Института Атомной Энергетики (далее ИАТЭ) Юрий Алексеевич сделал еще в условно перинатальном периоде условно второй жизни. А 18 октября 85-го, в день рождения, его назначили ректором.

Торжество откладывается

- А. В. Камаев вызвал меня, - вспоминает Юрий Алексеевич, – и сказал: «Твое условие выполнено – первая категория ВУЗу обеспечена. Зарплата будет как раньше. Поздравляю – ты ректор». Я пришел в институт, сел в кресло в своем новом кабинете, и понял – института-то нет! Все надо делать с нуля – торжество откладывается.

Требовались площади, кадры и деньги, а у Юрия Казанского был только авторитет человека запустившего БН. С ним он обратился к высшей власти страны и добился помощи. На выручку пришли министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский и министр образования Геннадий Алексеевич Ягодин.

Министры «выбили» для Обнинского института «фонд». Что означало не столько деньги, сколько резерв строительных услуг и материалов. В результате возник не запланированный второй корпус по площади на 20% превышающий первый. Были построены: поточные аудитории, спортзал, библиотека и два 9-этажных общежития. Коллеги Юрия Казанского до сих пор не могут понять, как ему все это удалось. Но дальше, не легче.

- Я рассчитывал, что главный кадровый костяк – управленцев – мне предоставит ФЭИ, - смеется Юрий Алексеевич. – Думаете, предоставил? Они показали дулю. И пришлось собирать людей самому, по крупице.

- Расскажите, как собрать людей по крупице? - прошу я ученого.

- Ну как – всем позвонить, со всеми поговорить, - отвечает он. – Там один скажет, что знает хорошего человека на должность, там другой. Наконец, найдешь нужного кандидата, свяжешься, договоришься, и тут начнется другая песня - его с работы не отпускают. Приходится звонить в министерство, или идти в горком, просить помочь влиянием. Тогда ведь «компартия» была как теперь «Единая Россия» - если там примут решение, и остальные согласятся.

Дорогу молодым

- То есть помогали?

- Помогали. С боями, но мне удалось найти замечательных людей. Виктора Андреевича Канке, который теперь зав. кафедрой философии, автор 20 книг, обеспечивший полстраны своими учебниками. Адольфа Ивановича Трофимова, которого мне удалось вытащить из Томска. Тоже с драками. Алексея Алексеевича Абакумова из Сибири перевели. А позже в институт удалось «выманить» из НИИ города таких известных ученых, как Е.С.Матусевич, Ю.В.Волков, В.К.Милинчук, П.А.Андросенко….

Только через 7-8 лет ИАТЭ заработал на полную силу. На базе ОФ МИФИ возник добротный вуз со своими учебными корпусами, студклубом (театр, КВН), научно-исследовательским отделом, аспирантурой – в общем всем, что положено.

А всего пятнадцать лет, с 1985 до 2000-го года Юрий Алексеевич проработал ректором ИАТЭ. Все это время институт оставался на самом лучшем счету в министерстве образования и входил в тридцатку лучших ВУЗов страны.

Сам профессор Казанский говорит, что все те годы прошли в борьбе и маленьких войнах за то, чтобы институт оставался на том же уровне, что и раньше. Его коллеги считают самой большой заслугой бывшего ректора то, что в конце 80-ых – первой половине 90-ых годов в институте не было ни одной задержки зарплаты.

В двухтысячном году, решив, что пятнадцати лет ректорства для одного человека достаточно и надо дать дорогу молодым, Юрий Алексеевич добровольно покинул свой пост.

Капитан, улыбнитесь.

http://s40.radikal.ru/i087/1007/53/bc23c4c1a31e.jpg

Когда я впервые услышал профессора Казанского по телефону, решил, что ошибся номером. Уж слишком молодым и бодрым показался мне голос. Но ошибки не было. Просто Юрий Алексеевич, в не полные восемьдесят, не по годам молодой и бодрый. Любопытно, каким же он был в 17?

- Я очень несерьезным человеком был, - снисходительно к самому себе улыбается Юрий Алексеевич, - писал стихи, прозу, и хотел стать писателем. А чтобы набрать писательский опыт, решил поплавать на корабле.

В 48-ом году Юра Казанский написал письмо в мореходное училище и приложил к нему аттестат с серебряной медалью. Его пригласили учиться. И он пошел бы в мореходку, и ушел бы после покорять морские горизонты, если бы не вмешался приятель, с которым Юра поделился амбициями.

- Никогда не думал, что ты такой дурак? – прямо так сказал приятель Юрию Алексеевичу. – В какую мореходку? У тебя же родители интеллигентные люди. Сейчас же поехали со мной в Москву поступать в МГУ.

Возможно, в тот день будущее потеряло одного хорошего писателя, зато приобрело большого ученого. Юрий Алексеевич поехал в Москву. Правда, в МГУ, на физический факультет не поступил. Писал сочинение о Маяковском и напутал со сложной пунктуацией поэта. Зато поступил в Бауманский институт, на самый интересный с его точки зрения факультет – строение вещества.

Через три года Юру Казанского, вместе с другими отличниками из МЭИ, МГУ и ЛГУ, распоряжением сверху перевели в только что открывшийся на базе института боеприпасов Московский механический институт – впоследствии МИФИ, а ныне НИЯУ МИФИ.

Большая стипендия.

- Мы как то совершенно по-другому тогда учились, - говорит Юрий Алексеевич. – Не просто хорошо, но увлеченно, с интересом и погружением, даже с ревностью, что кто-то может лучше. Я вот все думаю – в чем было дело? Наверное - во вполне приземленных вещах. Вот я – сын обычных родителей, без какого-то блата. Карманных денег мне никто не давал – у отца кроме меня было три ребенка. А стипендия, если хорошо учишься, была 600 рублей (после реформы 60 прим. ред.). Это большие деньги. На них можно было жить припеваючи. Затем, пристроить меня на «теплое» место тоже было некому, а если ты хорошо учился, тебя пригласят на престижную интересную работу, положат оклад, дадут квартиру или комнату, да еще будут относиться с уважением: «Вот ты, какой молодец, такой сложный институт с красным дипломом сумел окончить!».

С Юрием Алексеевичем ровно так и произошло в 54-ом. Лаборатория ФЭИ им Лейпунского, в которую его пригласили после диплома, занималась разработкой радиационной защиты для маленьких свинцово-висмутовых реакторов.

- Вам с самого начала нравилась ваша работа? – спрашиваю я.

- Еще бы не нравилась, - пожимает плечами ученый. – Вы, наверное, слышали, что эти реакторы, мощностью 75 и 100 МВт, ставили на наши подводные лодки. И эти лодки развивали мощность в 5 тысяч раз большую, чем современный автомобиль БМВ. Уходили под водой от пущенных в них торпед. Ну, разве не интересно?

Защищая экипажи атомных подлодок от излучения, он дослужился до старшего научного сотрудника, защитил кандидатскую, опубликовал пару работ и получил медаль «за трудовые отличия». А в 67-ом его сманили в другой отдел, на должность заведующего лабораторией быстрых реакторов. Собственноручно ученик гиганта быстрых реакторов - А. И. Лейпунского – Виктор Орлов.

- И вы стали учеником Орлова?

- Даже наоборот, - шутит Юрий Алексеевич. – Он мне условие поставил – в ближайшее время не защищаться. Потому что работы много. А у меня уже докторская была в рукописном виде готова. И в итоге защитил я ее не в 68-ом, а в 78-ом, и по совершенно другой теме.

Первый быстрый

Десять лет, с 68-го, он занимался рассчетно-экспериментальными обоснованиями проектов реакторов на быстрых нейтронах. Проводил эксперименты на знаменитых стендах: БФС-1 и БФС-2. Целью было понимание того как это все работает и как заставить это работать оптимальным образом. В итоге, к 78-ому Юрий Казанский оказался настолько компетентным в теме, что его назначили осуществлять научное руководство физическим пуском первого промышленного быстрого реактора в мире.

- Мы начали ездить туда с 78-го, а к моменту пуска, в 80-ом, практически не вылезали, - вспоминает он. - Нужно было подготовить техническую документацию; подготовить технические средства; подготовить людей, которые там будут работать во время пуска и далее. Вы же представляете, какая это ответственность - миллиарды рублей стоит реактор, и хотелось сделать, как следует. А администрация требовала остановить дополнительные проверки и эксперименты – запускать скорее и все. А мы, коллектив ученых, все-равно сделали свое дело без халтуры.

Кто знает, может быть именно поэтому два французских и японский реакторы на быстрых нейтронах, пущенные позже белоярского, остановлены, а наш, белоярский, до сих пор нет, и не собирается. И совершенно точно, что именно за это Юрий Алексеевич получил орден «Знак почета».

Мастер и Марс

Последние годы, после ухода с ректорского поста ИАТЭ, Юрий Алексеевич, во главе группы ученых, занимался разработкой двух реакторов сверхмалой мощности (7-10 МВт). Для медицинских целей, под названием «Марс», и для общих целей, например, снабжения энергией поселка за Полярным кругом, под названием «Мастер».

- Все такие же старички, как и я, - снова смеется Юрий Алексеевич. – Есть с 32-го года, есть с 34-го, и так далее. Получали финансирование от министерства образования и Росатома. Хотели сделать реактор саморегулируемым, чтобы он работал без людей. Не одни мы, сейчас и японцы об этом думают, и многие другие. Целое научно-техническое направление будущего.

- Сделали, конечно? – спрашиваю я с уверенностью, что иначе, и быть не может.

- Научные разработки закончили, - болезненно морщится ученый. – А дальше должны работать не мы. Чтобы сделать проект соответствующий всем ЕСКД и прочему, нашу работу должна продолжить специальная организация. Мы обратились в одну такую. Знаете, какой они нам счет выставили? 27 миллионов. Причем не рублей. А мы-то дураки старались, делали доступный ядерный реактор. Думали, чтобы он 1-2 миллиона долларов стоил. Забыли, видимо, в какое время живем.

- А еще удалось организоватьочень хорошего уровня школу с физическим уклоном в Обнинске, - рассказывает Юрий Алексеевич, провожая меня на железнодорожный вокзал. – Положил много сил, злоупотреблял служебным положением, и школа получилась что надо. Правда, дети из нее идут поступать в МГУ, МФТИ, МХТИ, а к нам, в ИАТЭ, гораздо меньше.

- Ну а скажите, родина назначила вам за ваши заслуги громадную пенсию?

- Да, мы с женой получаем пенсию, сравнительно большую - 28 тысяч и нам, с учетом моей работы на полторы ставки в институте вполне хватает и даже остается. Правда, недавно меня остановил постовой и пытался оштрафовать за не пристегнутый ремень на 100 рублей. Я начал возражать. Он спросил: ну что для вас такое 100 рублей? Я сказал: на эти деньги можно пообедать. И он меня отпустил. Сказал: если вы можете пообедать за 100 рублей, значит для вас это приличные деньги.

+1

14

natalia-ai написал(а):

Выше пример с Капицей.
Да, ссср в очередной его приезд в страну сделало его невыездным на долгое время. Возможно, СССР поступил вероломно к свободной личности ученого. Но как государство он заполучило назад видного ученого. И что же государство предложило взамен ученому с мировой известностью? А ни много ни мало, но целый новый институт для него построило!
Дом в британском стиле для семьи.
Понимаете? Не лабораторию, а целый институт. Для Петра Капицы.

Вы просто не знакомы с биографическими сведениями Петра Леонидовича.
Он действительно, будучи учеником Резерфорда, ежегодно приезжал не только к маме в Ленинград, но и посещал различные физические институты (в первую очередь Харьковский институт и Ленинградский политех) где давал консультации по экспериментам и помогал материально. Но когда Сталин не разрешил ему вернуться к Резерфорду... - да он дал возможность строительства института. Только как его было строить? Шальников на поминках Петра Леонидовича вспоминал - "строить было просто невозможно - молодым людям сейчас трудно в это поверить, но строителям приходилось объяснять что такое прямой угол...". Здание с горем пополам было построено только благодаря невероятной энергии Капицы и Шальникова. Но это далеко не главное.
На чем было работать в этом здании?
Страна не располагала приборами, на которых работал Капица у Резерфорда, где английское правительство для работ Капицы постороило лучшую по тем годам в Англии и мире лабораторию - Мондовскую (открывал эту лабораторию премье-министр Англии). Это была катастрофа для Капицы как ученого. Спас Резерфорд - он убедил правительство Англии продать лабораторию Капицы нашей стране за символические деньги... "Эти приборы не могут без Капицы, а Капица не может без этих приборов" - как говорил Резерфорд. Именно на этих приборах и оборудовании и была открыта сверхтекучесть, за которую Капица и его сотрудник Ландау получили впоследствии нобелевские премии по физике.
Так что вы зря написали что "страна дала, страна построила..." - основной вклад был от Англии - а точнее от Резерфорда. Это оборудование до сих пор бережно хранится в капицынском Институте.
А котедж для жилья был построен на территории Института по чертежам самого Петра Леонидовича - он в основных чертах повтрял дом Капицы у Резерфорда, который для Капицы был построен тоже по его чертежам. Этот английский дом Петр Леонидович передал в собственность советского правительства и в нем до сих пор останавливаются научные сотрудники, приезжающие из России в командировку в Англию (бесплатно). В доме на территории Института где жил Петр Леонидович сейчас музей (правда не для широкой публики) - в нем поражает простота внутреннего убранства и мебели - главное содержание этого дома - это документы, подарки и фото физиков со всего мира, которые были друзьями Капицы. Впрочем не только физиков - в этом доме пребывали огромное число артистов, писателей, музыкантов, шахматистов - с которыми Капица всю жизнь поддерживал дружеские личные отношения...

Отредактировано skroznik (2019-09-19 11:21:43)

0

15

Роль О.А. Лаврентьева в постановке вопроса и инициировании исследований по управляемому термоядерному синтезу в СССР

Журнал Успехи Физических Наук РАН
(2001, N8)

1. Введение

При изложении пятидесятилетней истории исследований по термоядерному синтезу в СССР представляется интересным вначале коротко рассказать о роли молодого солдата Советской Армии О. А. Лаврентьева, проходившего в 40-е - 50-е годы воинскую службу на острове Сахалин, в инициировании и развитии исследований по управляемому термоядерному синтезу (УТС) в СССР, а также о его предложении по конструкции водородной бомбы.

Отцом водородной бомбы в Советском Союзе по праву считается А.Д. Сахаров. Среди создателей атомной и водородной бомб в первой шеренге стоят также имена И.В. Курчатова (научного руководителя ядерных программ), И.Е. Тамма, Ю.Б. Харитона, Я.Б. Зельдовича, К.И. Щелкина, Е.И. Забабахина, а в последнее время также и В.Л. Гинзбурга [после рассекречивания его предложения об использовании в водородной бомбе (Н-бомбе) дейтерида лития (6LiD)].

Следует отметить, что предложение об использовании в водородной бомбе в качестве основного ядерного горючего твердого химического соединения (брикета) 6LiD вместо ранее предполагавшегося сжиженного дейтерия, явилось одним из важнейших факторов, позволивших в дальнейшем создать достаточно компактное транспортабельное термоядерное оружие практически неограниченной мощности. Использование в качестве основного горючего сжиженного дейтерия требовало применения громоздкой криогенной технологии, что делало это оружие практически не транспортабельным.

Об истории создания в Советском Союзе ядерной и термоядерной бомб написано достаточно много обзоров [1 - 6] и даже монографии [7]. Роль советских ученых, если отвлечься от заимствований секретных западных сведений, отражена в них достаточно объективно. Этого не скажешь об истории работ по УТС в нашей стране. Отцами идеи УТС с магнитным удержанием горячей плазмы в термоядерных реакторах считаются А.Д. Сахаров и И.Е. Тамм. Да, это так, но то, что при этом практически никогда не упоминается имя О.А. Лаврентьева, — это, безусловно, большая несправедливость.
В настоящей статье я постарался устранить эту несправедливость и рассказать о роли О.А. Лаврентьева как в проблеме инициирования и развития работ по УТС, так и в проблеме создания водородной бомбы в нашей стране.

Проблема УТС представляет колоссальную научно-техническую задачу всемирного масштаба; решением этой проблемы заняты теперь огромные коллективы многих стран. Я не собираюсь рассказывать о них и тем более о достижениях в этой области на сегодняшний день.

Хочу начать с того, что впервые в СССР такую задачу сформулировал и предложил некоторое ее конструктивное решение в середине 1950 г. молодой солдат Олег Александрович Лаврентьев, проходивший в то время службу в воинской части на острове Сахалин.

29 июля 1950 г. его предложение, состоявшее, в основном, из двух идей, было отправлено секретной почтой в Москву в адрес ЦК ВКП(б).

Первая идея являлась предложением по физической схеме водородной бомбы. Вторая идея была предложе¬нием использовать в промышленной энергетике управляемый термоядерный синтез. В предложении была представлена конкретная схема реактора, в которой термоизоляция высокотемпературной плазмы достигалась созданием высоковольтного электрического поля.

В Москве работа была передана на рецензирование ведущим ядерщикам . В их отзывах об этой работе были отмечены приоритет, оригинальность и смелость мыслей автора. Под влиянием этой работы появились новые проекты других авторов: МТР (магнитные термоядерные реакторы), ТОКАМАКи (Тороидальные КАмеры с МАгнитными Катушками), магнитные "бутылки" — "пробкотроны" и др. О.А. Лаврентьев, уже будучи в Москве и затем в Харькове, продолжает усовершенствовать свою модель так называемой "электромагнитной ловушки".

2. Рассказ Я.Б. Зельдовича об О.А. Лаврентьеве и его предложении по УТС

Впервые я услышал фамилию О.А. Лаврентьева на Семипалатинском полигоне в 1958 г. Министерство среднего машиностроения (МСМ) и Всесоюзный научно-исследовательский институт экспериментальной физики (ВНИИЭФ) проводили тогда серию испытаний ядерных зарядов, которые разрабатывались, в теоретической части, в секторе № 2 Я.Б. Зельдовича в моем отделе № 3.

Мы с академиком Яковом Борисовичем Зельдовичем — моим шефом — представляли тогда научную часть Государственной комиссии по испытаниям.

В то время на Семипалатинском полигоне функционировала школа офицеров по обучению искусству технического обслуживания боевых ядерных зарядов (боеприпасов) в течение всего цикла их эксплуатации, от серийного изготовления на заводе до боевого дежурства на стартовой позиции.

По предложению командования полигона (И.Н. Гуреев, В.М. Барсуков) Я.Б. Зельдович взялся прочесть популярную лекцию о ядерном оружии и ядерной энергетике для всего офицерского состава гарнизона.

Он любил популяризировать науку и делал это с большим удовольствием и высоким мастерством.

Яков Борисович был прекрасным лектором, весьма эрудированным и остроумным. Зал в Доме офицеров был полон. Мне кажется, было человек 300.

Так вот, среди прочих вопросов он затронул вопрос о том, как возникла у Андрея Сахарова в 1950 г. идея магнитного термоядерного реактора. (Я лично услышал об этом впервые.) Вот что рассказал тогда Я.Б. Зельдович:

В пятидесятых годах на Сахалине проходил действительную службу солдат с семиклассным образованием, Олег Александрович Лаврентьев. В начале 1950 г. он написал письмо И.В. Сталину с предложением об использовании термоядерной реакции синтеза тяжелых изотопов водорода-дейтерия и трития для мирной энергетики. Принципиальным моментом в его предложении была идея удержания ионов высокотемпературной термоядерной плазмы от попадания на стенки реактора электрическим полем.

Далее Яков Борисович сказал, что предложение Лаврентьева из ЦК ВКП(б) было направлено в середине 1950 г. на рецензию А.Д. Сахарову, тогда еще кандидату наук, который отозвался о нем весьма высоко. Как он выразился, предложение действительно было интересное, смелое и оригинальное.

Сам солдат О.А. Лаврентьев был приглашен в Москву. Он был тогда уже в чине младшего сержанта и они помогли ему получить высшее образование.

Идея О.А. Лаврентьева об удержании высокотемпературной плазмы от попадания на стенки реактора электрическим полем навела А.Д. Сахарова на мысль об удержании высокотемпературной плазмы магнитным полем. Откуда и появилось предложение А.Д. Сахарова и И.Е. Тамма (1950 г.) о разработке тороидальной модели магнитного термоядерного реактора (МТР), впоследствии трансформировавшегося в "токамак". Такая точка зрения была изложена Я.Б. Зельдовичем в его популярной лекции.

Разработка и исследования МТР начались в ЛИПАНе (ныне Российский научный центр "Курчатовский институт") в 1951 г. под руководством первого заместителя И.В. Курчатова И.Н. Головина и под научным руководством (наездами из г. Сарова) А.Д. Сахарова. Экспериментальную часть работ по УТС возглавлял Л.А. Арцимович, теоретическую — М.А. Леонтович.

Впоследствии мне пришлось несколько раз встречаться с О.А. Лаврентьевым, иметь с ним длительные, приятные беседы. Его рассказы о том, как все это происходило тогда и как события развивались впоследствии, были очень интересными, и в ряде моментов поучительными. Мы беседовали часами, вспоминая былые дни. Олег Александрович Лаврентьев в настоящее время в добром здравии проживает в Харькове, работает в Институте физики плазмы Харьковского физико-технического института (ХФТИ), опубликовал свыше 100 научных работ на разных языках, на его счету несколько десятков изобретений. Он также рассказал о своей роли в проблемах водородной бомбы и УТС в препринте ИОФ РАН № 8 за 1993 г. [8].

Но его рассказ несколько отличается от повествования Я.Б. Зельдовича. Об этом и о тех впечатлениях, которые я вынес из бесед с ним, я и расскажу ниже.

Рассказ Якова Борисовича на его лекции остался у меня в долгоживущей памяти. Конечно, интересно и не совсем обычно: солдат действительной службы с семиклассным образованием пишет письмо И.В. Сталину с острова Сахалин, приглашен в Москву, дает толчок Сахарову и Тамму в их изобретении МТР, и это же было только самое начало!

3. Рассказ О.А. Лаврентьева о себе и о своих предложениях с комментариями автора статьи

Олег Александрович Лаврентьев родился 7 июля 1926 г. в г. Псков в семье выходцев из крестьян, переехавших после Октябрьской революции в город. Отец Александр Николаевич работал на разных должностях, а мать — Александра Федоровна — была медсестрой. В 18 лет О.А. Лаврентьев ушел добровольцем на фронт. Участвовал в боях за освобождение Прибалтики (1944-1945 гг.), награжден медалями "За победу над Германией" и "XXX лет Советской Армии". После окончания войны был переведен в Сахалинский военный округ. С ядерной физикой познакомился в 1941 г., когда учился в 7-м классе. Знакомился по научной литературе и учебным пособиям по ядерной физике, выходившим в СССР перед войной. В то же время узнал об урановой проблеме, о возможности осуществления цепной ядерной реакции на изотопе 235U, о необходимости разделения изотопов 238U и 235U и способах их разделения. Все это настолько его увлекло, что он решил посвятить этому всю свою жизнь.
Помешала война, которая на несколько лет оторвала его от этих занятий. Однако после перевода на Сахалин для него сложилась более благоприятная обстановка. Его переводят на сержантскую должность радиотелеграфистом. Он стал получать денежное довольствие, выписывать журнал Успехи физических наук (УФН) и ряд других научных и учебных пособий и пользоваться технической литературой из библиотеки воинской части. Изучает механику, молекулярную физику, электричество и магнетизм, ядерную физику, готовит доклады по новинкам военной техники для офицерского состава.

Идея об использовании термоядерного синтеза в промышленных целях, рассказывал Олег Александрович, впервые зародилась у него зимой 1948 г. при подготовке к лекции для офицерского состава по атомной проблеме. В это время ему и еще двоим военнослужащим разрешили посещать вечернюю школу рабочей молодежи. В мае 1949 г. он получил аттестат зрелости, закончив три класса за один год.

В январе 1950 г. президент США Г. Трумэн, выступая перед Конгрессом, призвал ученых США к форсированию работ по водородной бомбе3. Это послужило толчком для действий О.А. Лаврентьева.

Как сказал О.А. Лаврентьев, он был уже тогда уверен, прочитав и проанализировав много соответствующих открытых публикаций, что знает, как сделать водородную бомбу, и был уверен, что она обязательно сработает. Тогда он пишет короткое письмо Сталину, в котором сообщает, что ему известен секрет водородной бомбы. Ответа на это письмо О.А. Лаврентьев не получил и, как он прокомментировал это в нашем разговоре, его письмо, вернее всего, утонуло в потоке поздравлений в связи с 70-летием И.В. Сталина 21-го декабря 1949 г.

Через несколько месяцев он пишет письмо такого же содержания в ЦК ВКП(б). Реакция на это письмо была быстрой. Из Москвы позвонили в Сахалинский обком партии и ему, по распоряжению обкома, выделили отдельную охраняемую комнату в воинской части, где он получил возможность написать свою первую работу по термоядерному синтезу.
Работа содержала в основном две ключевые идеи.

Первая идея представляла описание принципа действия водородной бомбы с дейтеридом лития-6 в качестве основного термоядерного горючего и урановым детонатором на принципе пушечного сближения двух подкритических масс делящегося материала. Урановый детонатор располагался в центре сферы, заполненной 6LiD.

Вторая идея содержала предложение устройства термоядерного реактора для промышленных целей. Реактор представлял собой систему из двух сферических, концентрически расположенных электродов. Внутренний электрод предлагалось выполнить в виде прозрачной сетки, внешний электрод должен был являться источником ионов. На сетку предполагалось подавать высокий отрицательный потенциал. В предлагаемой схеме плазма создается инжекцией ионов с поверхности сферы и эмиссией вторичных электронов с сетки. Термоизоляция плазмы осуществляется путем торможения ионов во внешнем электрическом поле. В результате фокусировки ионов дейтерия в центре сферы там достигается  наибольшая  плотность  плазмы  и  происходит интенсивное термоядерное "горение". Вблизи сетки плотность плазмы падает на несколько порядков. Там термоядерная реакция идет слабо, тепловые потери незначительны и не приводят к разрушению сетки.

Таким образом, по представлениям О.А. Лаврентьева, достигалась термоизоляция плазмы.

Все это было еще на Сахалине. Работа была написана в одном экземпляре (черновик уничтожили) и отправлена секретной почтой 29 июля 1950 г. в ЦК ВКП(б) на имя заведующего отделом тяжелого машиностроения И.Д. Сербина (см. раздел "Из Архива Президента Российской Федерации").

По просьбе О.А. Лаврентьева он был досрочно демобилизован в июле 1950 г. и направился через г. Южно-Сахалинск в Москву для поступления в Московский государственный университет, куда уже раньше отправил заявление в Приемную комиссию.

В обкоме, в Южно-Сахалинске, его встретили приветливо. В ожидании самолета на Хабаровск ему дали почитать отчет Г.Д. Смита Атомная энергия для военных целей [9], из которого он почерпнул много сведений об американском Манхэттенском проекте. Это дало ему идею для новой компоновки водородной бомбы имплозивного типа с 6LiD в центре. Схемы конструкций водородной бомбы и энергетического промышленного темоядерного реактора приведены в препринте ИОФ РАН № 8, 1993 г. [8].

В Москву О.А. Лаврентьев приехал 8 августа 1950 г. Экзамены в МГУ сдал и прошел по конкурсу без чьей-либо помощи. В сентябре, будучи уже студентом МГУ, встретился с И. И. Сербиным. Тот попросил его написать свои соображения по термоядерному синтезу. Он написал эту работу (писал в секретной комнате) и через экспедицию ЦК направил И.Д. Сербину[1].

В то время О.А. Лаврентьев жил в студенческом общежитии на Стромынке, дом 32, комн. 603. Третьего января 1951 г. вечером, когда он пришел в общежитие, ему передали, чтобы он позвонил по такому-то телефону. Позвонил. В ответ представляется абонент — Министр измерительного приборостроения В.А. Махнев. Как потом он узнал, Махнев был секретарем Специального комитета, председателем которого был Л.П. Берия. Махнев предложил прямо сейчас приехать к нему в Кремль. Пропуск был заказан. В бюро пропусков у Спасских ворот был еще один человек. Они прошли вместе. Махнев вышел из кабинета и представил их друг другу. Это был Андрей Дмитриевич Сахаров.

В кабинете Министра О.А. Лаврентьев увидел на столе свою вторую работу [2], уже написанную в Москве. Она была напечатана и прекрасно оформлена. Махнев спросил Сахарова, читал ли он эту работу. Тот ответил, что еще не читал, но читал предыдущую работу, которая произвела на него сильное впечатление. Махнев порекомендовал Сахарову прочесть также и вторую работу.

Через несколько дней они встретились снова на том же месте. Махнев сказал, что их примет председатель Специального комитета.

http://s44.radikal.ru/i104/1003/ab/9d0eb3207519.jpg

Далее рассказывает О.А. Лаврентьев:

Через некоторое время, правда не очень малое, в кабинет председателя пригласили Сахарова, потом меня.

Из-за стола поднялся грузный мужчина в пенсне и пошел навстречу, подал руку, предложил садиться. Далее последовали вопросы о родственниках, в том числе осужденных и т.д. О делах ничего. Это были смотрины. О моих документах ему уже было известно заранее. Ему хотелось, как я понял, посмотреть на меня и, возможно, на А.Д. Сахарова, что мы за люди. По-видимому, мнение оказалось благоприятным [3].

Через некоторое время посыпались какие-то блага: повышенная стипендия, Постановлением Совета Министров СССР была выделена вместо общежития меблиро¬ванная комната в Москве близко к центру (набережная М. Горького, дом 32/34), организована доставка любой необходимой литературы, назначены оплачиваемые Первым главным управлением (ПГУ) дополнительные преподаватели. Когда вышли из Кремля вместе с Сахаровым, он сказал, что теперь будет все хорошо, будем работать вместе.

Вскоре произошло новое событие. Вечером в общежитии меня разыскал молодой человек спортивного вида и предложил ехать с ним. Мы поехали. Приехали к зданию на Новой Рязанке, недалеко от Комсомольской площади. После оформления пропусков, а это была длительная процедура, поднялись в кабинет Н.И. Павлова на втором этаже. Оказывается, меня там уже давно ждали. Прошли в другой кабинет. Я прочел табличку — Б.Л. Ванников. В кабинете оказались два генерала — Б.Л. Ванников и Н.И. Павлов, а также штатский с черной окладистой бородой. За все время моей службы я не видел ни одного генерала, а тут сразу два, да этот бородатый штатский. Начался разговор. Вопросы задавал бородатый. Впоследствии я узнал, что это был И.В. Курчатов.

В разговоре Павлов вставил реплику: "Он хочет в это устройство вставить атомную бомбу". Это меня настолько насторожило, что я невольно подумал: пМогу ли я рассказывать им об устройстве водородной бомбы без санкции сверху?, и у меня невольно вылетело вслух, что я был у Берии.

Дальше моим трудоустройством занялся Павлов. Я приходил к нему, рассказывал о своих идеях, излагал их письменно и отдавал ему. Он прятал все записи в сейф. Своим добрым отношением к моим работам он вдохновлял меня на новое творчество. Он познакомил меня с Д.И. Блохшцевым, который в то время руководил в Обнинске строительством первой в мире атомной электростанции.

Затем Н.И. Павлов познакомил меня с И.Н. Головиным, одним из руководителей работ по МТР в ЛИПАНе. Меня пригласили поработать у И.Н. Головина. Кроме того мне была предоставлена возможность заниматься дополнительно с преподавателями: физики (Телеснин Роман Владимирович, физик, закончил в 1926 г. Киевский государственный университет), математики (Самарский Александр Андреевич, в настоящее время академик РАН) и английского языка.

С А.А. Самарским у меня сложились очень хорошие отношения. Я ему обязан не только конкретными знаниями в области математической физики, но и в области методологии, в умении четко поставить задачу.

Цитирую: "С А.А. Самарским я провел расчеты "магнитных" сеток. Были составлены и решены дифференциальные уравнения, позволившие определить величину тока через витки сетки, при котором сетка защищалась магнитным полем этого тока от бомбардировки высокоэнергетическими частицами плазмы. Эта работа, законченная в марте 1951 г., дала начало идее электромагнитных ловушек.

В мае 1951 г. я получил допуск в ЛИП АН для работы в группе И.Н. Головина. Здесь мне рассказали об идее термоизоляции высокотемпературной плазмы магнитным полем, предложенной А.Д. Сахаровым и И.Е. Таммом. Я думал, что они предложили эту идею независимо от моей работы июля 1950 г. Но, как рассказал потом Сахаров, на эту идею его натолкнула моя работа, которую он рецензировал."

В качесте комментария к рассказу О.А. Лаврентьева можно добавить следующее. Отметим, что А.Д. Сахаров возвращается к вопросу о роли О.А. Лаврентьева в проблеме УТС не один раз. Первый официальный отзыв написан 18 августа 1950 г. и имел гриф "Совершенно секретно, особая папка", второй отзыв написан 24 ноября 1973 г. по просьбе О.А. Лаврентьева для Государственного комитета по делам изобретений и открытий при СМ СССР, "не секретно", третий отзыв написан в книге А.Д. Сахарова Воспоминания (1989 г.) [10], где А.Д. Сахаров описывает свою деятельность по УТС и указывает значение в ней пионерских предложений О.А. Лаврентьева.

В отзыве-справке, датированном 24 ноября 1973 г. [8, с. 88], А.Д. Сахаров пишет, что в июне или июле 1950 г. он рецензировал работу О.А. Лаврентьева, которая произвела на него сильное впечатление своей оригинальностью и смелостью мысли, далее он отмечает, что в этой работе автор:

1. Выдвинул предложение об использовании УТС для промышленных целей.

(В Архиве Президента Российской Федерации ф. 93, д. 30/51, лист 104: "Товарищу Берия Л.П. (докладная). Предлагается в качестве практиканта в отделе электроаппаратуры ЛИПАНа: 1. Ознакомить О.А.Л. с работами по МТР. 2. Посещать семинары по МТР. 3. Прикрепить к О.А. Лаврентьеву консультанта по газовым разрядам тов. Андрианова. 4. Посещать по вторникам и пятницам ЛИПАН без ущерба для занятий в МГУ. (Лаврентьев согласен)." Подписали: А. Завенягин, И. Курчатов, Н. Павлов. 24 апреля 1951 года.
Лист 105: небольшая записка на отдельном маленьком листочке бумаги, (примерно 4x4 см), в ней написано только одно слово: "СОГЛАСЕН" (и поставлена личная подпись.) "Л. Берия 12 мая 1951 г." На этом переписка по Лаврентьеву в архивном деле Россий¬ской Федерации ф. 93, д. 30/51 заканчивается.)

2. Предложил конкретную схему, основанную на термоизоляции высокотемпературной плазмы электрическим полем.

Эти предложения, как отмечает Сахаров [8, с. 88], выдвинуты О.А. Лаврентьевым самостоятельно, независимо от других авторов, и до каких-либо публикаций по этой проблеме.

В книге Воспоминания [10, с. 186] Андрей Дмитриевич Сахаров пишет: "В своем отзыве я написал, что выдвигаемая автором идея управляемой термоядерной реакции является очень важной. Автор поднял проблему колоссального значения, и это свидетельствует о том, что он является очень инициативным и творческим человеком, заслуживающим всяческой поддержки и помощи.

По существу конкретной схемы Лаврентьева я написал, что она представляется мне неосуществимой, так как в ней не исключен прямой контакт горячей плазмы с сетками, и это неизбежно приведет к огромному отводу тепла и, тем самым, к невозможности осуществления таким способом температур, достаточных для протекания термоядерных реакций. Вероятно, следовало также написать, что, возможно, идея автора окажется плодотворной в сочетании с какими-то другими идеями, но у меня не было никаких мыслей по этому поводу, и я этой фразы не написал. Во время чтения письма и писания отзыва у меня возникли первые, неясные мысли о магнитной термоизоляции."

Как отмечает в своих воспоминаниях И.Н. Головин, в то время первый заместитель И.В. Курчатова, работы по проблеме мирного использования термоядерных реакций (ТЯР) начались по инициативе И.Е. Тамма и А.Д. Сахарова, ознакомившихся с полученным летом 1950 г. письмом солдата Олега Лаврентьева.

В своем отзыве [8, с. 53, 54], датированном 02.04.75 г. и направленном в Государственный комитет по делам открытий и изобретений при СМ СССР, И.Н. Головин пишет: "В октябре 1951 года произошло детальное обсуждение с участием д.ф.-м.н. СЮ. Лукьянова. Никаких дефектов в модели О.А. Лаврентьева обнаружено не было. По окончании МГУ он начал в Харьковском физико-техническом институте опыты в развитие своей идеи. Пока еще рано подводить окончательный итог, но опыты успешно развиваются."

Сахаров обсуждал содержание письма Лаврентьева с Таммом. В результате этих обсуждений ими была сформулирована концепция термоизоляции высокотемпературной плазмы магнитным полем и рассчитаны первые модели магнитного термоядерного реактора тороидальной формы [11, 12], развившиеся впоследствии в "токамаки" [13, 15].

Письмо О.А. Лаврентьева послужило катализатором рождения советской программы исследований по УТС.

И.Е. Тамм и А.Д. Сахаров привлекли к разработке идеи группу теоретиков ФИАНа, результаты были доложены И.В. Курчатову.

Игорь Васильевич Курчатов горячо поддержал это направление исследований. Со свойственной ему энергией, целеустремленностью и обаянием он привлек к этой работе крупных советских физиков. После докладов в Правительство была разработана государственная про¬грамма научно-исследовательских работ по МТР.

Андрей Дмитриевич упрекал себя зря. В отзыве он написал. "Однако не исключены какие-либо изменения проекта которые исправят эту трудность". [Подчеркнуто в оригинале А.Д. Сахаровым, см. раздел "Из Ахрива Президента Российской Федерации" (УФН 171902 (2001) с. 908).]

5 мая 1951 г. вышло Постановление СМ СССР, подписанное И.В. Сталиным, положившее начало государственной, видимо первой в мире, программе термоядерных исследований. Был создан совет по МТР: председатель И.В. Курчатов, заместитель А.Д. Сахаров, члены совета Д.И. Блохинцев, И.Н. Головин Я.Б. Зельдович, М.Г. Мещеряков, И.Я. Померанчук, Ю.Б. Харитон (см. раздел "Из Архива Президента Российской Федерации").

Работы по УТС как в СССР, так и в других странах были засекречены, поскольку они могли иметь отноше¬ние к решению определенных военных задач.

Так, в оптимальном сахаровском МТР можно было получать, согласно расчетам, до 100 г (!) трития в сутки. [13]. Хорошая начинка для водородной бомбы !

Инициатива рассекречивания работ по УТС принадлежит СССР. В поездке лидеров Советского Союза Н.С. Хрущева и Н.А. Булганина в Англию в 1956 г. принял участие И.В. Курчатов, который выступил в Британском ядерном центре в Харуэлле с докладом об исследованиях, ведущихся в СССР по УТС. Это была сенсация. Ученые Англии не были готовы к обсуждению предложений И.В. Курчатова о проведении совместных работ, очевидно, не имея соответствующего разрешения своего правительства.

Однако глава британских ядерных исследований в то время, Джон Кокфорт, был так увлечен работами по УТС в Курчатовском институте (ЛИПАНе) и готовностью советских физиков поделиться результатами и сотрудничать, что убедил Британское правительство рассекретить термоядерные исследования в Великобритании. Толчок к рассекречиванию был дан [13, 14, 16].

В настоящее время работы по УТС ведутся по многим направлениям в разных странах, они стали ареной широкого международного сотрудничества. Есть ощутимые результаты. Так, на крупнейшем токамаке JET (Joint European Torus) в Калэме, большой радиус кото¬рого составляет R = 3 м, в 1997 г. были получены следующие рекордные характеристики термоядерной плазмы: температура термоядерной плазмы Т = 300 млн градусов; время жизни энергии — 1,2 с; термоядерная мощность Pfus = 16 МВт; отношение выходной мощности к мощности, подводимой извне, составило Q = 0,65, то есть мы подошли уже к порогу положительного баланса энергии.

Инициированный Р. Рейганом и М.С. Горбачевым проект Международного термоядерного экспериментального реактора на основе токамака, который первоначально был развит в Советском Союзе, должен был обладать следующими основными параметрами реактора (ITER): большой радиус R = 8,1 м; малый радиус а = 2,8 м; энергетическое время жизни ТЕ = 6 с; термо¬ядерная мощность Pfus = 1,5 ГВт. А это уже очень большая мощность [15]!

Как же на самом деле развивались исследования в области УТС? Фактически обстоятельства сложились так, и в этом есть элемент исторической случайности, что форсирование работ по исследованию термоядерных реакций синтеза легких элементов оказалось связанным, в первую очередь, с разработкой атомных и водородных бомб.

Тому причиной явилась Вторая мировая война и последовавшая за ней "холодная война" и вынужденная грандиозная гонка вооружений. Создание мощного ядерного оружия явилось главным фактором в атомной проблеме.

При этом оказалось, что концентрация энергии в атомной бомбе в результате развития быстротечной цепной реакции деления в активной зоне такова, что там достигаются звездные температуры в сотни миллионов градусов, достаточные для поджига термоядерного горючего. Таким образом получалось, что атомная бомба может являться спичкой-детонатором для под¬жига термоядерного горючего — тяжелых изотопов водорода — в водородной бомбе. Усилия ученых были сосредоточены, главным образом, на развитии этого направления.

Однако заметим, что термоядерная реакция синтеза тяжелого изотопа водорода (D) была открыта раньше (1934 г.), чем реакция деления урана (1939 г.). Работы и исследования, связанные с термоядерной энергетикой на базе УТС, могли бы происходить независимо от работ, связанных с реакциями деления. Если бы реакция деления еще не была открыта или ее вообще в природе не существовало, термоядерная энергетика могла бы успешно развиваться самостоятельно по своему сценарию.

Предпосылкой к изучению ядерных реакций синтеза легких элементов и возможному началу научно-исследо-вательских работ по УТС можно считать открытие Резерфордом, Олифантом и Хартеком в 1934 г. элемен¬тарной реакции ядерного синтеза, в которой два атома тяжелого водорода D образуют атом гелия с попутным выделением гигантской энергии. С помощью ускорителя частиц указанные авторы разгоняли ионы дейтерия и направляли их на мишень, также содержащую атомы дейтерия.

Далее, в 1938 г. в журнале "Физикал ревью" (Physical Review) появилась знаменитая статья Ханса Бете "Гене¬рация энергии в звездах" [17]. В этой статье он приводит некоторые расчеты по термоядерным реакциям, протекающим внутри звезд. Согласно расчетам получалось, что для достижения заметной интенсивности протекания термоядерных реакций, например, в дейтериевой плазме, необходимо нагреть ее до температуры порядка миллиарда градусов.

Теперь оставалось только найти технически приемлемые способы нагрева плазмы до таких температур и ее термоизоляции от стенок реактора. Оставалось совсем немного: сформулировать основную идею осуществления УТС — сказать, как с помощью электромагнитной энергии и электромагнитного поля можно разогреть дейтериевую плазму до температур порядка миллиарда градусов и термоизолировать ее от стенок реактора на время протекания термоядерных реакций в земных условиях.

Но прошло еще более десяти лет, и такие предложения, насколько нам известно, не появились; таким образом не исключено, что впервые в СССР такую задачу сформулировал и предложил некоторое ее конструктивное решение в середине 1950 г. младший сержант О. А. Лаврентьев. Ему тогда было 24 года, и он находился на практически "необитаемом" острове Сахалин. Дальше события развивались уже более бурными темпами.
________________________________________________________________________

[1] Заведующий отделом тяжелого машиностроения ЦК ВКП(б) И.Д. Сербии пишет в Совет Министров тов. Махневу В.А.: "... направляю предложение Лаврентьева и отзыв Сахарова для принятия необходимых мер". (Подпись: "Сербии, 27 сентября 1950 г.") [Архив Президента Российской Федерации (АП РФ), ф. 93, д. 30/51 л. 87].

[2] В Архиве Президента Российской Федерации ф. 93, д. 30/51 на листах 88-94 представлены написанные рукой О.А. Лаврентьева дополнительные расчеты по системе УТС (на 7 листах). Сербин направляет этот материал с сопроводительным письмом (лист 95 архива) Махневу 2 января 1951 г. как дополнение к 1-му предложению.

[3]В Архиве Президента Российской Федерации ф. 93, д. 30/51 на листах 98, 99 имеется докладная на имя Л.П. Берия: "По Вашему поручению [см. письмо Л.П. Берии от 14 января 1951 г., цитируемое в статье Г.А. Гончарова УФН171 894 (2001) с. 897] сегодня нами был вызван в ПГУ студент 1-го курса Физ. фака МГУ Лаврентьев О.А.
Он рассказал о своих предложениях и своих пожеланиях. Считаем целесообразным: 1. Установить персональную стипендию — 600 руб. 2. Освободить от платы за обучение в МГУ. 3. Прикрепить для индивидуальных занятий квалифицированных преподавателей
МГУ: по физике Телеснина Р.В., по математике — Самарского А.А. (оплату производить за счет Главка). 4. Предоставить О.А.Л. для жилья одну комнату площадью 14 м2 в доме ПГУ по Горьковской набережной 32/34, оборудовать ее мебелью и необходимой научно-
технической библиотекой. 5. Выдать О.А.Л. единовременное пособие 3000 руб. за счет ПГУ". Подписана: Б. Ванников, А. Завенягин, И. Курчатов, Н. Павлов. 19 января 1951 г.

[4] В Архиве Президента Российской Федерации ф. 93, д. 30/51 на листах 102, 103 находится докладная записка Б.Л. Ванникова, А.П. Завенягина, И.В. Курчатова от 26 февраля 1951 г.

"Товарищу Берия Л.П.
В соответствии с Вашим Указанием об участии, по возможности, в научно-исследовательстких работах, проводимых по МТР, в беседах с О.А. Лаврентьевым в последнее время выяснилось, что он хотел бы сосредоточить свое внимание на математической проверке своей идеи создания установки по непосредственному превращению ядерной энергии в электрическую с использованием 7Li и водорода.

Однако требующиеся колоссальные электрические мощности (порядка сотен миллионов киловатт) для пуска установки на легких ядрах заставляют его обратиться прежде всего к разработке "СТАРТЕРа", производящего электроэнергию за счет деления тяжелых ядер 239Ри и 235U или их смеси. В связи с тем, что разработка вопросов получения промышленной энергии посредством "атомных" агрегатов сосредоточена в лаборатории "В" ПГУ, полагали бы целесообразным поручить Д.И. Блохинцеву организовать в лаборатории небольшую теоретическую группу, на которую возложить задачу математического обсчета предлагаемой О.А. Лаврентьевым идеи. На время выполнения этой работы прикомандировать тов. Лаврентьева без отрыва от учебы к лаборатории "В" в качестве внештатного сотрудника. Тов. тов. Блохинцев и Лаврентьев, который имеет возможность в течение месяца пять дней бывать в Обнинской, с таким предложением согласны. Просим Ваших указаний."

Подписано: Б.Л. Ванников, А. Завенягин, И. Курчатов.
26 февраля 1951 г.
_______________________________________________________________________________________

4. О первой части предложения О.А. Лаврентьева по схеме водородной бомбы

Как указывалось, секретная работа О.А. Лаврентьева, отправленная с острова Сахалин на имя И.Д. Сербина, содержала две идеи. О второй идее (УТС) сказано выше. Первая идея являлась предложением физической схемы конструкции водородной бомбы (Н-бомбы).

Следует отметить, что если предложения О.А. Лаврентьева по УТС были пионерскими даже в самой постановке вопроса, то, хотя к 50-му году еще не были полностью разработаны и испытаны водородные бомбы, но секретные работы по ним уже велись в больших закрытых научных коллективах как в США, так и в СССР.

На первый взгляд представляется странным, что вопрос о первой части предложения О.А. Лаврентьева как-то ни разу не возникал на нашем горизонте.

С февраля 1952 г., по прибытии в г. Саров в теоретический отдел ВНИИЭФа после окончания Физфака МГУ, я занимаюсь подобными вопросами и завесы секретности внутри нашего коллектива практически никогда не возникало. Приходилось много раз писать рецензии на конструкции ядерных зарядов, поступавшие от разных изобретателей за пределами ВНИИЭФ, однако фамилия О.А. Лаврентьева ни мне, ни моим сослуживцам, научным работникам, ни разу не встречалась.

Теперь, поразмыслив, я могу только предположить, что вопрос этот, как бы за ненадобностью, был закрыт еще до 1952 г. и потом просто не возникал; документы, возможно, есть где-то в архивах или за давностью уничтожены. Слова, косвенно подтверждающие это мое предположение, находим и в препринте [8, стр. 19].

Тем не менее принципиальные схемы Н-бомб, предлагавшиеся разными авторами в 50-х годах, могут представлять определенный исторический интерес. Поэтому беру на себя смелость высказаться по поводу схем водородных бомб, приведенных в [8], предполагая с достаточной вероятностью, что подобные принципиальные схемы уже были известны официальным разработчикам атомной и водородной бомб в СССР и обсчитывались уже более подробно, с привлечением обширной информации о ядерных и термоядерных реакциях и их сечениях, в том числе и из разведданных.

Отметим, что с позиций 2001 г. схемы водородных бомб уровня 50-го года в настоящее время не являются секретными, имеется много публикаций на эту тему даже с подробным описанием их устройства [6, 7].

Они не могут быть также достаточно совершенными в современном понимании. Наука, техника и всякие тонкие ядерные технологии за это время продвинулись далеко вперед.
Эти схемы следует рассматривать как принципиальные схемы, в которых заложены определенные физические идеи уровня 1950 г., и не более.

С точки зрения истории развития науки и техники безусловно интересно знать, кто и что впервые и независимо предлагал, изобретал тогда, в 50-х годах, когда водородных бомб не было еще ни в США, ни в СССР и все было строго засекречено.

Схема водородной бомбы, приведенная в предложении О.А. Лаврентьева (полный текст предложения О.А.Лаврентьева от 29 июля 1950 г. см. в разделе "Из Архива Президента Российской Федерации" с. 905), представляет собой сферическую оболочку, внутри которой расположено термоядерное горючее 6LiD, в центре которого расположена атомная бомба, работающая на принципе пушечного сближения двух подкритических полусфер 235U или 239Ри. Атомная бомба является детонатором и служит для зажигания термоядерного горючего [8].

Надо сказать, что для начального рассмотрения это вполне разумная схема.
Интересно сравнить эту схему со схемами, уже опубликованными в открытой печати, которые рассматривали А.Д. Сахаров и В.Л. Гинзбург в 1948 и 1949 гг.

Приведем цитату из статьи Г.А. Гончарова [1], в которой содержатся данные из уже рассекреченных архивных материалов атомного проекта СССР: "Обратившись в отчете [10] к системам, которые могут представлять практический интерес, В.Л. Гинзбург изложил оценки эффективности конструкции, состоящей из атомной бомбы, окруженной слоем дейтерия, заключенным в оболочку, Он отметил возможность успешной замены жидкого дейтерия в такой системе на тяжелую воду, а также сделал важное замечание: "Можно обсудить также "выгорание" смесей, содержащих литий-6 (с целью использования тепла реакции 6Li + n = T + 4He + 4,8 МэВ), уран-235, плутоний-239 и т.д." Так В.Л. Гинзбург пришел к идее применения в качестве термоядерного горючего дейтерида лития-6."

Подчеркнем справедливости ради, что использование твердого химического соединения (брикета) 6LiD в качестве термоядерного горючего предложено В.Л. Гинзбургом в марте 1949 г., а О.А. Лаврентьевым — в июле 1950 г. Этим расставлены приоритеты. По понятным причинам можно утверждать, что оба автора пришли к этой идее независимо. Американцы пришли к использованию 6LiD вместо жидкого дейтерия значительно позднее.

Как приведено в [1], в июне 1951 года Э. Теллер и Ф. Де-Гоффман выпустили отчет, посвященный эффективности применения дейтерида лития-6 в новой схеме сверхбомбы. Впервые американцы применили твердое химическое соединение 6LiD в испытании "Браво" 1 марта 1954 г. Еще в испытании "Майк" 1 ноября 1952 г. на острове Эниветок в качестве основного термоядер¬ного горючего использовался жидкий дейтерий. Взрывное устройство было не транспортабельно, весило около 80 тонн и дало мощность 10 млн тонн тротилового эквивалента.

Что касается схемы водородной бомбы "имплозивного" типа с дейтеридом лития-6 в центре сферы, приведенной О.А. Лаврентьевым в [8, стр. 18], то о ней можно сказать следующее. Ее, видимо, следует отнести к категории "атомных бомб с термоядерным усилением".

Приведенная в [8] схема, конечно, недостаточна для оценки ее значимости в тот период (1950 г.).

Дело в том, что в приведенной схеме не хватает многих деталей, от которых существенно зависит, насколько она может быть работоспособной и эффективной. Не приведены характерные размеры, массы, радиусы; не рассмотрена последовательность физических ядерных процессов,  происходящих в результате имплозии взрывчатых веществ. А ведь режимы работы подобной системы могут быть совершенно разными в зависимости от заложенных исходных параметров.

Следует сказать, что с позиций сегодняшнего дня, при наличии быстродействующих ЭВМ и соответствующих математических программ, эффективность подобных простейших систем может быть определена в считанные минуты (раньше на это требовалось несколько месяцев ручной работы большого коллектива математиков-лаборантов). Теперь в короткий срок можно провести оптимизацию такой системы на ЭВМ, проварьировав множество параметров: размеры, массы, расположение сферических оболочек, наличие других конструктивных элементов и т.д.

Заметим, что физические идеи, заложенные в приведенных принципиальных физических схемах [8], и сейчас используются во многих боеприпасах, находящихся в ядерных арсеналах. Другой вопрос, что в зависимости от конкретных военно-технических задач, поставленных различными родами войск, внутренняя и внешняя дополнительная начинка может меняться, да и после¬довательность физических процессов, протекающих при взрыве водородной бомбы, тоже может меняться. Здесь уже авторам-разработчикам не обойтись без дополнительных тонкостей, хитростей, научной интуиции и смекалки. И это приводит иной раз к поразительным результатам!

Поэтому оценку новизны и значимости приведенных схем водородных бомб в тот период (50-е годы) можно сделать только при конкретном и более подробном рассмотрении первоисточников.

Как было сказано выше, если смотреть с позиций 2001 г., то, конечно, приведенные в 1950 г. О.А. Лаврентьевым физические схемы водородных бомб можно считать относительно примитивными. Однако подчерк¬нем, что на ряд перспективных физических идей О.А. Лаврентьевым все же было указано в его схемах 1950 г. с острова Сахалин независимо от других авторов и достаточно прозорливо.

Прежде всего это относится к использованию твердого химического соединения (брикета) 6LiD в качестве основного горючего в водородных бомбах, хотя прио¬ритет в этом вопросе принадлежит В.Л. Гинзбургу. Кстати, в своих предложениях О.А. Лаврентьев называет термоядерную бомбу не водородной, а литиево-водородной, что, по-видимому, более точно отражает ее содержание.

Не мог, конечно, отдельный, изолированный на острове Сахалин человек знать великое множество термоядерных реакций на изотопах лития и водорода и их сечений в зависимости от температуры! Лишь некото¬рые, и не самые главные, реакции в то время были опубликованы.

Экспериментальные сведения о конкретных термоядерных реакциях и их сечениях взаимодействия в зависимости от температуры (энергии) могли быть получены только в больших научных коллективах физиков на дорогостоящих экспериментальных физических установках. В то время, конечно, все это было засекречено. Эти обстоятельства следует принимать во внимание при оценке и первой, и второй идеи из предложений О.А. Лаврентьева 1950 г.

Удивительно, конечно, что эти принципиальные схемы по УТС, водородной бомбе и использованию дейтерида лития-6 в качестве основного термоядерного горючего предложил молодой человек, находившийся в то время (1950 г.) на практически "необитаемом" острове.

5. Заключение

В настоящей статье сделана попытка на основе некоторых открытых публикаций и архивных материалов дать анализ исторических событий в их хронологической последовательности, касающихся возникновения первых идей и предложений по исследованию и созданию энергетических промышленных установок в СССР, использующих в своей основе управляемую термоядер¬ную реакцию синтеза тяжелых изотопов водорода — дейтерия и трития, а также дать анализ некоторых событий, связанных с историей создания водородной бомбы.

В положительных отзывах А.Д. Сахарова и И.Н. Головина о работах О.А. Лаврентьева 1950 г. отмечается его приоритет в постановке вопроса в СССР о создании энергетических промышленных установок, использующих УТС. Архивные материалы только подтвердили рассказы О.А. Лаврентьева, А.Д. Сахарова, Я.Б. Зельдовича и И.Н. Головина.

О принципиальных схемах водородных бомб, приведенных в [8] О.А. Лаврентьевым, следует сказать, что для начального рассмотрения они вполне разумны и в них заложены определенные физические идеи и возможности. Однако оценку их новизны и значимости в тот период (50-е годы) можно сделать только при конкретном и более подробном рассмотрении первоисточников.

По поводу предложений об использовании в качестве термоядерного горючего в водородной бомбе твердого химического соединения 6LiD укажем, что приоритет определенно принадлежит В.Л. Гинзбургу (конец 1948 г.-начало 1949 г.). О.А. Лаврентьев сделал такое предложение на полтора года позднее (независимо), а американцы, по имеющимся у нас публикациям, к этому вопросу подошли в середине 1951 года, а первое испытание водородной бомбы с дейтеридом лития-6 "Браво" провели 1 марта 1954 г.

Таким образом, по имеющимся архивным и открытым материалам можно сделать вывод, что роль О.А. Лаврентьева в инициировании работ по термоядерному синтезу в СССР вполне заслуживает соответствующего исторического упоминания.

Список литературы

1. Гончаров Г А УФН166 1095 (1996)
2. Визгин В П УФН 169 1363 (1999)
3. Гончаров Г А, Рябев Л Д УФН 171 79 (2001)
4. Негин Е А и др. Советский атомный проект: Конец атомной монополии. Как это было... (Под ред. Г Д Куличкова) (Саров: РФЯЦ-ВНИИЭФ, 2000)
5. Михайлов В Н (Гл. ред.) Создание первой советской ядерной бомбы (М.: Энергоатомиздат, 1995)
6. Хочешь мира — будь сильным: сборник материалов конференции по истории разработок первых образцов атомного оружия. (Научный консультант Е А Негин) (Арзамас-16: Изд-во РФЯЦ-ВНИИЭФ, 1995)
7. Феоктистов Л П Оружие, которое себя исчерпало (М.: Россий¬ский комитет "Врачи мира за предотвращение ядерной войны", 1999)
8. Лаврентьев О.А., Препринт ИОФРАН №8 (М.:ИОФРАН, 1993)
9. Смит Г Д Атомная энергия для военных целей. Официальный отчет о разработке атомной бомбы под наблюдением правите¬льства США (М.: Трансжелдориздат, 1946)
10. Сахаров А Д Воспоминания Т. 1 (М.: Права человека, 1996)
11. Тамм И Е "Теория магнитного термоядерного реактора" Ч. I, III, в сб. Физика плазмы и проблема управляемых термоядерных реакций (Отв. ред. М А Леонтович) Т. 1 (М.: Изд-во АН СССР, 1958) с. 3,31
12. Сахаров А Д "Теория магнитного термоядерного реактора" Ч. II, в сб. Физика плазмы и проблема управляемых термо-ядерных реакций (Отв. ред. М А Леонтович) T.l (М.: Изд-во АН СССР, 1958) с. 20
13. Шафранов В Д УФН 171 877 (2001)
14. Фелл Н "В поисках ловкого хода" Атомная техника за рубежом (8) 22 (1999) [Fell N Nucl. Eng. Intern. 44 (535) 27 (1999)]
15. Кадомцев Б Б УФН 166 449 (1996)
16. Путвинский С В УФН 168 1235 (1998)
17. Bethe Н A, Critchfield С Г Phys. Rev. 54 248 (1938)

Послесловие: СВЕРХСЕКРЕТНЫЙ ФИЗИК ЛАВРЕНТЬЕВ

Весной 1956 года молодой специалист с необычной судьбой приехал в наш город с отчетом о теории электромагнитных ловушек, который он хотел показать директору института К.Д. Синельникову. Но Харьков не Москва. Изобретателя УТС вновь поселили в общежитие, в комнату, где проживало одиннадцать человек. Постепенно у Олега появились друзья и единомышленники, и в 1958 году в ХФТИ была сооружена первая электромагнитная ловушка.

- В конце 1973 года я послал в Госкомитет по изобретениям и открытиям заявку на открытие "Термоизоляционный эффект силового поля", - рассказывает Лаврентьев. - Этому предшествовали длительные поиски моей первой сахалинской работы по термоядерному синтезу, которую требовал Госкомитет. На запрос мне тогда ответили, что секретные архивы пятидесятых годов уничтожены, и посоветовали обратиться за подтверждением существования этой работы к ее первому рецензенту. Андрей Дмитриевич Сахаров прислал справку, которая подтверждала существование моей работы и ее содержание. Но Госкомитету нужно было то самое рукописное сахалинское письмо, которое кануло в Лету.

Но вот наконец в 2001 году в августовском номере журнала "Успехи физических наук" появляется цикл статей "К истории исследований по управляемому термоядерному синтезу". Здесь впервые подробно рассказано о деле Лаврентьева, помещена его фотография из личного дела полувековой давности и, самое главное, впервые представлены найденные в Архиве Президента Российской Федерации документы, которые хранились в особой папке под грифом "Сов. секретно". В том числе и предложение Лаврентьева, отправленное с Сахалина 29 июля 1950 года, и августовский отзыв Сахарова на эту работу, и поручения Л.П. Берии... Эти рукописи никто не уничтожал. Научный приоритет восстановлен, имя Лаврентьева заняло свое настоящее место в истории физики.

Ученый совет ХФТИ после публикации в журнале "Успехи физических наук" единогласно принял решение ходатайствовать перед ВАК Украины о присуждении Лаврентьеву докторской степени по совокупности опубликованных научных работ - их у него свыше ста. Украинский ВАК отказал.

0

16

Довольно печально, что в некоторых областях науки людям почему-то только и остается, что вспоминать свою славную историю...
А от бесконечных "юбилеев" и "чтений" уже "немного" оскомина набита... Не могу уже слышать слова "юбилей" и "чтение"...

Отредактировано AlexeyP (2019-09-20 14:00:46)

0

17

Премия за математическую «волшебную палочку»

24.09.2019

5 сентября 2019 года было объявлено имя лауреата Breakthrough Prize in Mathematics 2020 года. Премию присудили профессору Чикагского университета США Александру Эскину (Alex Eskin) «за революционные открытия в динамике и геометрии пространств модулей абелевых дифференциалов, включая доказательство „теоремы о волшебной палочке“, найденное совместно с Мариам ­Мирзахани». О лауреате рассказывает сотрудник Центра перспективных исследований Сколтеха, профессор Университета Париж-7 Антон Зорич.

Нобелевских премий за математические результаты, как известно, не дают. Согласно одной из версий, причиной тому Миттаг-Лефлер (Mittag-Leffler), который мог претендовать на первую Нобелевскую премию по математике, а сам Нобель подобного награждения не желал. Миттаг-Лефлер, действительно, относился к женщинам с несколько большей заботой и вниманием, чем это было принято в те времена, да вот только хранитель библиотеки Миттаг-Лефлера, хорошо знающий жизнь ее основателя, на мой прямой вопрос ответил, что такого сорта личные счеты между Нобелем и Миттаг-Лефлером — выдумка.

Впервые за математические результаты было обещано очень много денег в 2000 году при обнародовании знаменитого списка «семи проблем тысячелетия», за решение которых фонд Клэя пообещал выплачивать по миллиону долларов. Я помню, как вскоре после этого кто-то из коллег подначивал очень известного и очень талантливого математика Максима Концевича: не собирается ли он заработать миллион? На это Максим отвечал, что из всех способов заработать миллион решать трудные математические задачи — самый неэффективный.

С тех пор у математиков появилась премия Абеля — аналог Нобелевской премии, которую, условно говоря, дают математическим гуру по совокупности очень серьезных заслуг. А в 2014 году появилась новая, ни на что не похожая Breakthrough Prize, которую с тех пор ежегодно дают за недавний результат, оцененный экспертами как «прорыв в математике». К слову, Максим Концевич получил Breakthrough Prize сначала по физике, потом по математике, да еще и премию Shaw, что, тем не менее, ничуть не опровергает его слова.

Саша Эскин, получивший несколько дней назад 2020 Breakthrough Prize, не только необыкновенно глубокий математик, но еще и невероятно талантливый экспериментатор. Если бы его интересовали деньги, то с его талантом придумывать и реализовывать блистательные компьютерные эксперименты он бы уже давно переехал из небольшой квартиры, которую больше двадцати лет снимает у Чикагского университета, куда-нибудь в более теплые края.

Саша — потомственный математик. Сашин отец, Григорий Эскин, по отзывам однокурсников (Сергея Новикова и моего отца) — тоже отличный математик и очень скромный человек. Несколько раз слышал, что ему в свое время особенно грубо не дали защитить докторскую диссертацию. Деталей не знаю, поскольку Саша не из тех людей, что любят рассказывать о себе и своей семье. Знаю только, что после отъезда в Израиль семья (у Саши есть еще брат и сестра) довольно быстро перебралась в США.

Сашины научные исследования начались в MIT, где он занимался в аспирантуре… теорией струн. Но у Саши неподходящая для теории струн шкала времени, и он сбежал в математику, науку неторопливую. Тут, если за 10−15 лет удалось решить серьезную задачу, считай, что повезло. Над задачей, которую недавно решили Саша Эскин и Мариам Мирзахани (Maryam Mirzakhani), каждый из них думал с аспирантских лет. Теорема, которую они доказали, — волшебная палочка для нескольких смежных областей математики. С ее помощью уже решено несколько трудных задач, но я уверен, что это только начало.

Чтобы пояснить, в чем состоит тео­рема, придется сказать два слова о динамических системах. Представьте себе однородную резинку, натянутую на окружность. Разрежьте ее в одном месте, намотайте на окружность два раза вместо одного, и склейте концы без нахлеста. С точки зрения математика вы таким образом построили отображение окружности в себя. Выбрав стартовую точку, вы можете посмотреть, куда она попадет после первой итерации, после второй итерации и так далее.

Так вы получите орбиту исходной точки относительно нашего бесхитростного отображения. Для почти всех начальных точек орбиты очень регулярно наматываются на окружность. Но не для всех. Орбиты некоторых исключительных точек накапливаются в изысканных канторовых множествах, и разнообразие таких изысканных множеств необозримо. Такое поведение типично для так называемых гиперболических динамических систем.

Рассмотрим теперь другую динамическую систему. Представьте себе, что по экрану вашего компьютера бежит прямая линия. Добежав до верхней части экрана, линия исчезает, но немедленно появляется снизу экрана ровно под той точкой, где она исчезла, после чего продолжает бежать по экрану под тем же наклоном. Точно так же, добежав до бокового края экрана, линия исчезает и немедленно возникает на другом боковом крае на той же высоте и продолжает движение в том же направлении.

Математик в такой ситуации скажет, что края экрана отождествлены. Если склеить две противоположные стороны эластичного экрана, получится бублик, а по-научному — тор. Наша траектория навивается на этот тор. На этот раз никаких канторовых множеств мы никогда не получим. В зависимости от угла наклона траектория либо замкнется, сделав несколько витков вокруг тора, либо будет вечно и очень равномерно наматываться на тор. До теоремы Эскина, Мирзахани и Амира Мохаммади (Amir Mohammadi) считалось, что так ведут себя только очень специальные динамические системы в очень специальных однородных пространствах.

А теперь представьте себе, что экран вашего футуристического компьютера — многоугольник, у которого все стороны разбиты на пары параллельных сторон одинаковой длины. Когда прямая линия добегает до границы многоугольника, она, как и раньше, перепрыгивает на параллельную сторону и продолжает движение в том же направлении. Если мы склеим парные стороны, то мы снова получим поверхность, но, в зависимости от многоугольника, возможно, более сложную, чем тор. Чтобы описать поведение прямых линий на такой поверхности, оказывается полезно воспользоваться еще одной динамической системой. А именно, надо рассмотреть не одну поверхность, а все поверхности, которые можно получить линейной деформацией исходного многоугольника.

Нужно посмотреть, на какое подмножество в множестве всех плоских поверхностей с коническими особенностями (так называемом пространстве модулей) наматывается четырехмерная орбита исходной плоской поверхности под действием всех возможных линейных отображений. Это подмножество даст вам массу ценной информации о геометрии исходной плоской поверхности.

По-моему, очень похоже на волшебную палочку: вы прикасаетесь к простой как тыква поверхности — и из нее вырастает четырехмерная орбита, которая наматывается на некоторое причудливое образование в многомерном пространстве, похожее, скажем, на карету. А прикоснетесь к другому простому объекту — и из него вырастет лошадь или кучер, который знает все секреты исходного простого объекта.

Подход красивый, но много лет было непонятно, будут ли орбиты наматываться на безнадежно причудливые канторовы множества, как в гиперболической динамике, или на что-то познаваемое, как в случае тора и однородных пространств. Эскин, Мирзахани, Мохаммади (с дополнением аспиранта Эскина — математика из Кишинёва, ныне associate professor Чикагского университета Семёна Филипа (Simion Filip)) доказали, что в данном контексте пространство модулей плоских поверхностей ведет себя как однородное пространство.

Доказательство, как я упоминал, заняло много лет. В 2010 году уже казалось, что доказательство закончено. Мы заставили Сашу анонсировать результат на конференции в Бонне. Доказательство было непростым и использовало свежие результаты других авторов. Саша не из тех людей, кто готов пользоваться «черным ящиком»: когда он использует чужие результаты, он их проверяет. После Сашиной беседы с автором одной из формул, использованных в доказательстве, в формуле была обнаружена роковая опечатка. Формулировка теоремы ослабла.

После этого Саша Эскин и Мариам Мирзахани еще четыре года работали над новым доказательством. Технические трудности возникали повсюду, где они только могли возникнуть. Их новое доказательство — монументальный труд, вобравший в себя многие недавние результаты из теории динамических систем. И у Саши, и у Мариам есть другие замечательные результаты. Но эта тео­рема — особенная. Она, без сомнения, сыграла роль и в присуждении Мариам Мирзахани Филдсовской медали, и в присуждении Саше Эскину Breakthrough Prize.

Историю с обрушившимся доказательством я рассказал сознательно. Я уверен, что для обоих авторов доказать теорему в желаемой общности стало делом чести и ответственности. Эти два фактора заставили их сделать невозможное. Несколько лет их работы (после 2010 года) выглядят для меня как переход через Анды зимой без снаряжения после крушения самолета на замерзшем горном озере.

Про Сашины стандарты ответственности я могу рассказать такую историю. В начале 2000-х вместе с Ховардом Мэйзуром (Howard Masur) и Сашей Эскиным мы несколько лет работали над довольно замысловатой формулой для некой геометрической характеристики (а именно для константы Зигеля — Вича (a Siegel — Veech constant)) плоских поверхностей с коническими особенностями. Чтобы проверить наши теоретические вычисления, Саша написал компьютерную программу, позволявшую вычислять константу Зигеля — Вича приближенно.

Благодаря этой программе мы действительно исправили несколько ошибок в исходной общей формуле. В конце концов почти во всех случаях компьютерный эксперимент и теоретические предсказания сошлись. Только для одного зловредного частного случая расхождение оставалось порядка 30%, причем, как назло, всегда в одну сторону, какие бы поверхности мы ни брали. Это «всегда в одну сторону» противоречило теоретическим результатам Вича: мы твердо знали, что среднее отклонение, полученное усреднением по всем поверхностям, должно было быть нулевым.

Саша потратил лето на то, чтобы объединить в один кластер несколько сотен простаивавших летом университетских компьютеров и запрограммировать расширенный эксперимент для эфемерного суперкомпьютера (что не было рутинной процедурой, особенно двадцать лет назад). Увы, новый эксперимент дал почти тот же результат, что и прежде. Саша объявил, что ни о какой публикации не может быть и речи (а это, заметьте, несколько лет интенсивной работы), и готовая статья была вполне законно отправлена в мусорный ящик. К счастью, спустя несколько лет я нечаянно наткнулся на плоские поверхности, которые мы еще не тестировали, запустил для них Сашину программу и снова получил большую ошибку, но уже в другую сторону. В нашей работе всё было правильно.

Я очень рад за Сашу и за его родителей. Думаю, что они рады за Сашу даже больше, чем он сам. И я уверен, что материальная часть этой почетной и заслуженной премии не только не уменьшит Сашин интерес к математике, а позволит ему сэкономить время и силы, освободив от части бытовых проблем.

Антон Зорич

От редакции: Напомним, что Breakthrough Prize (Премия Прорыва) была учреждена в 2012—2013 годах предпринимателем Юрием Мильнером. В число соинвесторов теперь входят жена Мильнера Юлия, создатель Google Сергей Брин, один из создателей «Фейсбука» Марк Цукерберг и его жена, филантроп и педиатр Присцилла Хан (Priscilla Chan), китайский предприниматель Ма Хуатэн (Ma Huateng) и гендиректор компании 23andMe Энн Воджицки (Anne Wojcicki). Денежная часть премии составляет 3 млн долл. США. Церемония награждения состоится 3 ноября 2019 года в NASA Ames Research Center в Калифорнии (США).

0

18

Пафнутий Львович Чебышев

1821 — 1894

http://s53.radikal.ru/i142/1106/b8/7eea34b7a997.jpg

Пафнутий Львович оставил неизгладимый след в истории мировой науки и в развитии русской культуры.

Многочисленные научные труды почти во всех областях математики и прикладной механики, труды, глубокие по содержанию и яркие по своеобразию методов исследования, создали П.Л. Чебышеву славу одного из величайших представителей математической мысли. Огромное богатство идей разбросано в этих работах, и, несмотря на то, что пятьдесят лет прошло со дня смерти их творца, они не потеряли ни своей свежести, ни актуальности, и их дальнейшее развитие продолжается в настоящее время во всех странах земного шара, где только бьётся пульс творческой математической мысли.

П.Л. Чебышев был доступен для всех, кто хотел научно работать и имел для этого данные; он щедро делился своими идеями. Благодаря этому он оставил после себя большое число учеников, ставших впоследствии первоклассными учёными; среди них А.М. Ляпунов и А.А. Марков, очерки о которых помещены в настоящей книге. От него идут истоки многих русских математических школ в теории вероятностей, теории чисел, теории приближения функций, теории механизмов, с успехом продолжающих работу и в наши дни.

Жизнь Пафнутия Львовича Чебышева небогата внешними событиями. Родился он 26 мая 1821 года в сельце Окатове, Боровского уезда, Калужской губернии. Первоначальное образование и воспитание он получил дома; грамоте его обучала мать Аграфена Ивановна, а арифметике и французскому языку — двоюродная сестра Сухарева, девушка весьма образованная и, по-видимому, сыгравшая значительную роль в воспитании будущего математика. В 1832 г. семейство Чебышевых переехало в Москву для подготовки Пафнутия Львовича и его старшего брата к поступлению в университет. Шестнадцатилетним юношей он стал студентом Московского университета и уже через год за математическое сочинение на тему, предложенную факультетом, был награждён серебряной медалью. С 1840 г. материальное положение семьи Чебышевых пошатнулось, и Пафнутий Львович был вынужден жить на собственный заработок. Это обстоятельство наложило отпечаток на его характер, сделав его расчётливым и бережливым; впоследствии, когда он уже не испытывал недостатка в средствах, он не соблюдал экономии в их расходовании только при изготовлении моделей различных приборов и механизмов, идеи которых часто рождались в его голове.

Двадцатилетним юношей П.Л. Чебышев окончил университет, а через два года опубликовал свою первую научную работу, за которой вскоре последовал ряд других, всё более и более значительных и быстро привлекших к себе внимание научного мира. Двадцати пяти лет П.Л. Чебышев защитил в Московском университете диссертацию на степень магистра, посвящённую теории вероятностей, а ещё через год был приглашён на кафедру Петербургского университета и переселился в Петербург. Здесь началась его профессорская деятельность, которой П.Л. Чебышев отдал много сил и которая продолжалась до достижения им преклонного возраста, когда он оставил лекции и отдался целиком научной работе, продолжавшейся буквально до последнего мгновения его жизни. В двадцать восемь лет он получил в Петербургском университете степень доктора, причём диссертацией служила его книга «Теория сравнений», которой затем в течение более полустолетия студенты пользовались как одним из самых глубоких и серьёзных руководств по теории чисел. Академия наук избрала тридцатидвухлетнего П.Л. Чебышева адъюнктом по кафедре прикладной математики; через шесть лет он уже стал ординарным академиком. Год спустя он был избран членом-корреспондентом Парижской Академии наук, а в 1874 г. та же академия избрала его своим иностранным сочленом.

8 декабря 1894 года утром Пафнутий Львович Чебышев умер, сидя за письменным столом. Накануне был его приёмный день и он сообщал ученикам планы своих работ и наводил их на мысли о темах для самостоятельного творчества.

К этой внешней канве жизни П.Л. Чебышева надо добавить оставленную современниками и учениками характеристику его как педагога и научного воспитателя. Тот вес, который приобрела в истории математики созданная им научная школа, уже показывает с максимальной объективностью, независимо от персональных отзывов, что П.Л. Чебышев умел зажигать научный энтузиазм своих учеников. Основной чертой этой школы, которую принято называть петербургской математической школой, было стремление тесно связать проблематику математики с принципиальными вопросами естествознания и техники. Раз в неделю у П.Л. Чебышева был приёмный день, когда двери его квартиры были открыты для каждого, кто хотел о чём-либо посоветоваться по поводу своих исследований. Редко кто уходил, не обогатившись новыми мыслями и новыми планами. Современники и, в частности, ученики П.Л. Чебышева говорят о том, что он охотно раскрывал богатство своего идейного мира не только в беседах с избранными, но и на своих лекциях для широкой аудитории. С этой целью он иногда прерывал ход изложения, чтобы осветить своим слушателям историю и методологическое значение того или иного факта или научного положения. Этим отступлениям он придавал существенное значение. Они бывали довольно длительными. Приступая к такой беседе, П.Л. Чебышев оставлял мел и доску и усаживался в особое кресло, стоявшее перед первым рядом слушателей. В остальном ученики характеризуют его как педантически точного и аккуратного лектора, никогда не пропускавшего, никогда не опаздывавшего и никогда не задерживавшего аудиторию ни на одну минуту долее положенного времени. Интересно отметить ещё характерную особенность его лекций: всякой сложной выкладке он предпосылал разъяснение её цели и хода в самых общих чертах, а затем проводил её молча, очень быстро, но настолько подробно, что следить за ним было легко.

На фоне этой размеренной, благополучной, не отмеченной никакими внешними потрясениями жизни, в тиши спокойного кабинета учёного совершались великие научные открытия, которым суждено было не только изменить и перестроить лицо русской математики, но и оказать огромное, в течение ряда поколений неизменно ощущающееся влияние на научное творчество многих выдающихся учёных и научных школ за рубежом. П.Л. Чебышев не был одним из тех учёных, которые, облюбовав какую-нибудь одну более или менее узкую ветвь своей науки, отдают ей всю свою жизнь, сперва создавая её основы, а потом тщательно дорабатывая и совершенствуя её детали. Он принадлежал к числу тех «кочующих» математиков, которых знает наука среди своих величайших творцов и которые видят своё призвание в том, чтобы, переходя от одной научной области к другой, в каждой из них оставить ряд блестящих основных идей или методов, разработку следствий или деталей которых они охотно предоставляют своим современникам и грядущим поколениям. Это не значит, конечно, что такой учёный ежегодно меняет область своих научных интересов и, опубликовав в выбранной им области одну-две статьи, навсегда её оставляет. Нет, мы знаем, что П.Л. Чебышев занимался, например, всю жизнь разработкой всё новых и новых задач своей знаменитой теории приближения функций, что к основным задачам теории вероятностей он обращался трижды — в начале, в середине и в самом конце своего творческого пути. Но характерным является то, что таких избранных областей у него было много (теория интеграции, приближение функций многочленами, теория чисел, теория вероятностей, теория механизмов и ряд других) и что в каждой из них его преимущественно привлекало создание основных, общих методов, расширение круга идей, а не логическое завершение путём тщательной отделки всех деталей. И почти невозможно указать такую область, где брошенные им семена не дали бы обильных и мощных всходов. Его идеи подхватывались и разрабатывались блестящей плеядой учеников, а затем становились достоянием и более широких научных кругов, в том числе и зарубежных, и везде с успехом вербовали себе последователей и продолжателей. Были среди этих идей и такие, всё методологическое значение которых не могло быть в достаточной мере осознано современниками и раскрывалось во всей полноте лишь в исследованиях последующих поколений учёных.

В качестве другой важнейшей особенности научного творчества П.Л. Чебышева нужно отметить его неизменный интерес к вопросам практики. Этот интерес был настолько велик, что, пожалуй, им в значительной мере определяется своеобразие П.Л. Чебышева как учёного. Без преувеличения можно сказать, что большая часть его лучших математических открытий навеяна прикладными работами, в частности его исследованиями по теории механизмов. Наличие этого влияния нередко подчёркивалось самим Чебышевым как в математических, так и в прикладных работах, но наиболее полно идея плодотворности связи теории с практикой была им высказана в статье «Черчение географических карт». Мы не станем пересказывать мысли великого учёного, а приведём его подлинные слова: «Сближение теории с практикой даёт самые благотворные результаты, и не одна только практика от этого выигрывает; сами науки развиваются под влиянием её, она открывает им новые предметы для исследования, или новые стороны в предметах давно известных. Несмотря на ту высокую степень развития, до которой доведены науки математические трудами великих геометров трёх последних столетий, практика явно обнаруживает неполноту их во многих отношениях; она предлагает вопросы, существенно новые для науки, и таким образом вызывает на изыскание совершенно новых метод. — Если теория много выигрывает от новых приложений старой методы или от новых развитий её, то она ещё более приобретает открытием новых метод, и в этом случае наука находит себе верного руководителя в практике».

Среди огромного количества задач, которые ставит перед человеком его практическая деятельность, особенную важность имеет, по мнению П.Л. Чебышева, одна: «как располагать средствами своими для достижения по возможности большей выгоды?» Именно поэтому «большая часть вопросов практики приводится к задачам наибольших и наименьших величин, совершенно новым для науки, и только решением этих задач мы можем удовлетворить требованиям практики, которая везде ищет самого лучшего, самого выгодного».

Приведённая цитата для П.Л. Чебышева являлась программой всей его научной деятельности, была руководящим принципом его творчества.

Многочисленные прикладные работы П.Л. Чебышева, носящие далеко не математические названия — «Об одном механизме», «О зубчатых колёсах», «О   центробежном уравнителе», «О   построении географических карт», «О кройке платьев» и многие другие, объединялись одной основной идеей — как располагать наличными средствами для достижения наибольшей выгоды? Так, в работе «О построении географических карт» он задаётся целью определить такую проекцию карты данной страны, для которой искажение масштаба было бы минимальным. В его руках эта задача получила исчерпывающее решение. Для Европейской России он довёл это решение до численных подсчётов и выяснил, что наивыгоднейшая проекция будет давать искажение масштаба не более 2%, тогда как принятые в то время проекции давали искажение не менее 4 — 5%.

Значительную долю своих усилий он потратил на конструирование (синтез) шарнирных механизмов и на создание их теории. Особенное внимание он уделял совершенствованию параллелограмма Уатта — механизма, служащего для превращения кругового движения в прямолинейное. Дело заключалось в том, что этот основной для паровых двигателей и других машин механизм был весьма несовершенен и давал вместо прямолинейного движения криволинейное. Такая подмена одного движения другим вызывала вредные сопротивления, портившие и изнашивавшие машину.

Семьдесят пять лет прошло со времени открытия Уатта; сам Уатт, его современники и последующие поколения инженеров пробовали бороться с этим дефектом, но, идя ощупью, путём проб, существенных результатов добиться не могли. П.Л. Чебышев взглянул на дело с новой точки зрения и поставил вопрос так: создать механизмы, в которых криволинейное движение возможно меньше отклонялось бы от прямолинейного, и определить при этом наивыгоднейшие размеры частей машины. С помощью специально разработанного им аппарата теории функций, наименее уклоняющихся от нуля, он показал возможность решения задачи о приближённо-прямолинейном движении с любой степенью приближения к этому движению.

На основе разработанного им метода он дал ряд новых конструкций приближённо-направляющих механизмов. Некоторые из них до сих пор находят себе практическое применение в современных приборах.

Но интересы П.Л. Чебышева не ограничивались рассмотрением только теории приближённо-направляющих механизмов. Он занимался другими задачами,  являющимися актуальными и для современного машиностроения.

Изучая траектории, описываемые отдельными точками звеньев шарнирно-рычажных механизмов, П.Л. Чебышев останавливается на траекториях, форма которых является симметричной. Изучая свойства этих симметричных траекторий (шатунных кривых), он показывает, что эти траектории могут быть использованы для воспроизведения многих важных для техники форм движения. В частности, он показывает, что можно шарнирными механизмами воспроизвести вращательное движение с различным направлением. вращения около двух осей, причём указанные механизмы не будут ни параллелограммами, ни антипараллелограммами, обладающими некоторыми замечательными свойствами. Один из таких механизмов, получивший в дальнейшем название парадоксального, является до сих пор предметом удивления всех техников и специалистов. Передаточное отношение между ведущим и ведомым валами в этом механизме может меняться в зависимости от направления вращения ведущего вала.

П.Л. Чебышев создал ряд так называемых механизмов с остановками. В этих механизмах, широко применяемых в современном автоматостроении, ведомое звено совершает прерывистое движение, причём отношение времени покоя ведомого звена ко времени его движения должно изменяться в зависимости от технологических задач, поставленных перед механизмом. П.Л. Чебышев впервые даёт решение задачи о проектировании таких механизмов. Ему принадлежит приоритет в вопросе создания механизмов «выпрямителей движения», которые в самое последнее время получили применение в целом ряде конструкций современных приборов, и таких передач, как прогрессивные передачи типа Вазанта, Константинеску и другие.

Используя свои механизмы, П.Л. Чебышев построил знаменитую переступающую машину (стопоходящую машину), имитирующую своим движением движение животного; он построил так называемый гребной механизм, который имитирует движение вёсел лодки, самокатное кресло, дал оригинальную модель сортировальной машины и других механизмов. До сих пор мы с изумлением наблюдаем за движением этих механизмов и поражаемся богатой технической интуиции П.Л. Чебышева.

П.Л. Чебышеву принадлежит создание свыше 40 различных механизмов и около 80 их модификаций. В истории развития науки о машинах нельзя указать ни одного учёного, творчеству которого принадлежало бы столь значительное количество оригинальных механизмов.

Но П.Л. Чебышев решал не только задачи синтеза механизмов. Он на много лет раньше других учёных выводит знаменитую структурную формулу плоских механизмов, которая только по недоразумению носит название формулы Грюблера — немецкого учёного, открывшего её на 14 лет позднее Чебышева.

П.Л. Чебышев, независимо от Робертса, доказывает знаменитую теорему о существовании трёхшарнирных четырёхзвенников, описывающих одну и ту же шатунную кривую, и широко использует эту теорему для целого ряда практических задач. Научное наследство П.Л. Чебышева в области теории механизмов содержит такое богатство идей, которое рисует облик великого математика подлинным новатором техники.

Для истории математики особенно важно то, что конструирование механизмов и разработка их теории послужили П.Л. Чебышеву исходной точкой для создания нового раздела математики — теории наилучшего приближения функций многочленами. Здесь П.Л. Чебышев явился пионером в полном смысле этого слова, совершенно не имея предшественников. Это — область, где он работал больше, чем в какой-либо другой, находя и решая всё новые и новые задачи и создав совокупностью своих исследований новую обширную ветвь математического анализа, продолжающую успешно развиваться и после его смерти. Первоначальная и простейшая постановка задачи имела началом исследование параллелограмма Уатта и заключалась в том, чтобы найти многочлен данной степени, который меньше, чем все остальные многочлены той же степени, уклонялся бы от нуля в некотором заданном промежутке изменения аргумента. Такие многочлены П.Л. Чебышевым были найдены и получили название «полиномов Чебышева». Они обладают многими замечательными свойствами и в настоящее время служат одним из наиболее употребительных орудий исследования во многих вопросах математики, физики и техники.

Общая постановка задачи П.Л. Чебышева связана с основными проблемами приложения математических методов к естествознанию и технике. Известно, что понятие функциональной зависимости между переменными величинами является основным не только в математике, но и во всех естественных и технических науках. Вопрос о вычислении значений функции для каждого данного значения аргумента встаёт перед каждым, кто изучает связи между различными величинами, характеризующими тот или иной процесс, то или иное явление. Однако непосредственное вычисление значений функций может быть произведено лишь для очень узкого класса функций многочленов и частного двух многочленов. Поэтому уже давно возникла задача о замене вычисляемой функции близко к ней подходящим многочленом. Особенный интерес всегда возбуждала задача интерполяции, т. е. нахождение многочлена n-й степени, принимающего в точности те же значения, что и данная функция при n + 1 заданных значениях аргумента. Формулы, предложенные знаменитыми математиками Ньютоном, Лагранжем, Гауссом, Бесселем и другими, решают эту задачу, но обладают рядом недостатков. В частности, оказывается, что добавление одного или нескольких новых значений функции требует переделки всех вычислений заново, что ещё важнее, увеличение числа n, т. е. числа совпадающих значений функции и многочлена, не гарантирует неограниченного сближения их значений при всех значениях аргумента. Более того, оказывается, что существуют такие функции, для которых при неудачном выборе значений аргумента, при которых значения функции и многочлена совпадают, может даже получаться удаление многочлена от приближаемой функции.

П.Л. Чебышев не мог примириться с таким серьёзным недочётом в вопросе, играющем выдающуюся роль и для теории и для практики, и подошёл к нему со своей точки зрения. В его постановке задача интерполяции преобразилась так: среди всех многочленов данной степени найти тот, который даёт наименьшие абсолютные величины разностей значений функции и многочлена при всех значениях аргумента в заданном интервале его изменения. Эта постановка была чрезвычайно плодотворной и оказала исключительное влияние на работы последующих математиков. В настоящее время существует огромная литература, посвящённая развитию идей П.Л. Чебышева, в то же время расширяется круг задач, в которых методы, разработанные П.Л. Чебышевым, приносят неоценимую пользу.

Мы остановимся на краткой характеристике достижений П.Л. Чебышева ещё только в двух областях — теории чисел и теории вероятностей.

Трудно указать другое понятие, столь же тесно связанное с возникновением и развитием человеческой культуры, как понятие числа. Отнимите у человечества это понятие и посмотрите, насколько обеднеет от этого наша духовная жизнь и практическая деятельность: мы потеряем возможность производить расчёты, измерять время, сравнивать расстояния, подводить итоги результатам труда. Недаром древние греки приписывали легендарному Прометею, среди прочих его бессмертных деяний, изобретение числа. Важность понятия числа побуждала виднейших математиков и философов всех времён и народов пытаться проникнуть в тайны расположения простых чисел. Особенное значение уже в древней Греции получило исследование простых чисел, т. е. чисел, делящихся без остатка лишь на себя и на единицу. Все остальные' числа являются, следовательно, произведениями простых чисел, и, значит, простые числа являются теми элементами, из которых образовано каждое целое число. Однако результаты в этой области получались с величайшим трудом. Древнегреческой математике, пожалуй, был известен только один общий результат о простых числах, известный теперь под названием теоремы Евклида. Согласно этой теореме, в ряду целых чисел имеется бесконечное множество простых. На вопросы же о том, как расположены эти числа, сколь правильно и как часто, греческая наука не имела ответа. Около двух тысяч лет, прошедших со времени Евклида, не принесли сдвигов в эти проблемы, хотя ими занимались многие математики и среди них такие корифеи математической мысли, как Эйлер и Гаусс. Эмпирические подсчёты, произведённые Лежандром и Гауссом, привели их к выводу, что в пределах известных им таблиц простых чисел число простых чисел среди всех первых n чисел приблизительно в ln n раз меньше, чем число n. Это утверждение оставалось чисто эмпирическим фактом, установленным лишь для чисел в пределах миллиона. Переносить его на большие значения n не было никаких оснований, путей же для строгого доказательства не было видно. В 40-х годах прошлого века французский математик Бертран высказал о характере расположения простых чисел ещё одну гипотезу: между n и 2n, где n—любое целое число, большее единицы, обязательно находится по меньшей мере одно простое число. Долгое время эта гипотеза оставалась лишь эмпирическим фактом, для доказательства которого пути совершенно не чувствовалось.

Разбор научного наследства Эйлера пробудил интересы Чебышева к теории чисел и дал возможность проявиться здесь силе его математического таланта. Занявшись теорией чисел, П.Л. Чебышев совершенно элементарными методами установил ошибку в гипотезе Лежандра-Гаусса и исправил её.

Вскоре П.Л. Чебышев доказал предложение, из которого постулат Бертрана вытекал немедленно, как простое следствие, употребив при этом совершенно элементарный и исключительный по остроумию приём. Это был величайший триумф математической мысли. Крупнейшие математики того времени говорили, что для получения дальнейших сдвигов в вопросе распределения простых чисел требуется ум, настолько превосходящий ум Чебышева, насколько ум Чебышева превосходил ум обыкновенного человека. Мы не будем останавливаться на других результатах П.Л. Чебышева в теории чисел; уже сказанное в достаточной мере показывает, насколько мощен был его гений.

Мы перейдём теперь к тому разделу математической науки, в котором идеи и достижения П.Л. Чебышева получили решающее значение для всего дальнейшего его развития и определили на многие десятилетия, вплоть до наших дней, направление наиболее актуальных в нём исследований. Этот раздел математики называется теорией вероятностей. К теории вероятностей тянутся нити буквально от всех областей знания. Эта наука занимается изучением случайных явлений, течение которых нельзя предсказать заранее и осуществление которых при совершенно одинаковых условиях может протекать совершенно различно, в зависимости от случая. Два основных закона этой науки — закон больших чисел и центральная предельная теорема — те два закона, вокруг которых до самого последнего времени группировались почти все исследования и которые продолжают составлять собою предмет усилий большого числа специалистов в наши дни. Оба эти закона в их современной трактовке ведут своё начало от П.Л. Чебышева.

Мы не станем останавливаться на предметном содержании этих законов. Созданный П.Л. Чебышевым знаменитый элементарный метод позволил ему доказать с изумительной лёгкостью закон больших чисел в столь широких предположениях, каких не могли осилить даже несравненно более сложные аналитические методы его предшественников. Для доказательства центральной предельной теоремы П.Л. Чебышев создал свой метод моментов, продолжающий играть значительную роль и в современном математическом анализе, но доказательства до конца он довести не успел; его завершил позднее ученик П.Л. Чебышева академик А.А. Марков. Пожалуй, ещё более важное значение, чем фактические результаты Чебышева, для теории вероятностей имеет то обстоятельство, что он возбудил интерес к ней своих учеников и создал школу своих последователей, а также то, что именно он впервые придал ей лицо настоящей математической науки. Дело в том, что в эпоху, когда П.Л. Чебышев начинал своё творчество, теория вероятностей как математическая дисциплина находилась в младенческом состоянии, не имея собственных достаточно общих задач и методов исследования. Именно П.Л. Чебышев впервые создал ей недостававший идейный и методологический стержень и научил своих современников и последователей относиться к ней с той же суровой требовательностью |в частности, и в отношении логической строгости её выводов) и той же тщательной и серьёзной внимательностью и заботливостью, как во всякой другой математической дисциплине. Такое отношение, в настоящее время разделяемое всем научным миром и даже единственно мыслимое, было для прошлого столетия новым и необычайным, и зарубежный мир научился ему от русской научной школы, в которой оно со времени Чебышева стало незыблемой традицией.

Мировая наука знает немного имён учёных, творения которых в различных отраслях их науки оказали бы такое значительное влияние на ход её развития, как это было с открытиями П.Л. Чебышева. В частности, подавляющее большинство советских математиков до сих пор благотворно ощущает на себе влияние П.Л. Чебышева, доходящее до них через посредство созданных им научных традиций. Все они с глубоким уважением и тёплой признательностью чтут светлую память своего великого соотечественника.

Главнейшие труды П. Л. Чебышева:

1. Опыт элементарного анализа теории вероятностей. Сочинение, написанное для получения степени магистра, М., 1845;
2. Теория сравнений (Докторская диссертация), Спб., 1849 (3 изд., 1901);
3. Сочинения, Спб., 1899 (т. I), 1907 (т. II), приложен биографический очерк, написанный К.А. Поссе.
4. Полное собрание сочинений, т. I —Теория чисел, М. —Л., 1944; Избранные математические труды (Об определении числа простых чисел, не превосходящих данной величины;
5. О простых числах;
6. Об интегрировании иррациональных дифференциалов;
7. Черчение географических карт;
8. Вопросы о наименьших величинах, связанные с приближённым представлением функций;
9. О квадратурах;
10. О предельных величинах интегралов;
11. О приближённых выражениях квадратного корня переменной через простые дроби;
12. О двух теоремах относительно вероятностей), М. — Л., 1946.[/LIST]

О П. Л. Чебышеве:

1. Ляпунов А. М., Пафнутий Львович Чебышев, «Сообщения Харьковского матем. общества», серия II, 1895, т. IV, №5—6.
2. Стеклов В.А., Теория и практика в исследованиях Чебышева. Речь, произнесённая на торжественном чествовании столетия со дня рождения Чебышева Российской Академией наук. Петроград, 1921;
3. Бернштейн С.Н., О математических работах П. Л. Чебышева, «Природа», Л., 1935, № 2;
4. Крылов А.Н., Пафнутий Львович Чебышев, Биографический очерк, М. — Л., 1944.[/LIST]

Источник: Люди русской науки: Очерки о выдающихся деятелях естествознания и техники / Под ред. С.И. Вавилова. — М., Л.: Гос. изд-во техн.-теоретической лит-ры. — 1948.

Отредактировано skroznik (2019-10-02 08:58:33)

0

19

Мистер Нейтрино

Страницы биографии академика Понтекорво

https://i87.fastpic.ru/thumb/2019/1002/4b/788ffd2be5a24955c88b88ad5505784b.jpeg

Биография академика Понтекорво необычна даже по меркам богатого на события XX столетия. В сентябре 1950 года, в разгар холодной войны, 37-летний физик вместе с женой и тремя детьми по собственной инициативе преодолевает железный занавес «с той стороны» — бежит в СССР. По его словам, движущей силой этого неординарного поступка была убежденность в справедливости социалистического строя, хотя истинных причин мы, возможно, никогда не узнаем.

В СССР Понтекорво зачисляют в штат Гидротехнической лаборатории — исследовательского центра в поселке Ново-Иваньково — будущей Дубны. Именно там находился на тот момент самый мощный в мире ускоритель заряженных частиц. Волею судьбы Бруно Понтекорво на долгие пять лет становится «секретным профессором», имя которого известно только узкому кругу его коллег. Ситуация изменилась в 1955 году, когда в Дубне был образован Объединенный институт ядерных исследований (ОИЯИ) — своеобразный ЦЕРН для стран Восточной Европы. Одним из структурных подразделений ОИЯИ стала бывшая Гидротехническая лаборатория, отныне Лаборатория ядерных проблем.

В Дубне Бруно Понтекорво проработал почти сорок лет. Стал академиком, лауреатом Ленинской премии; дважды был награжден орденом Ленина и дважды — орденом Трудового Красного Знамени. Но настоящее признание — международного научного сообщества — пришло к нему уже после смерти. «За открытие нейтринных осцилляций, показывающих, что нейтрино имеют массу» — с такой формулировкой Нобелевская премия по физике 2015 года была присуждена канадцу Артуру Макдональду и японцу Такааки Кадзите.

В интервью ТАСС профессор Кадзита назвал своим предшественником Бруно Понтекорво: «Его идеи стали фундаментом для моих исследований, мы просто подтвердили верность этой теории практическими наблюдениями… Бруно Понтекорво первым в мире обосновал наличие нейтринных осцилляций и то, что у нейтрино есть масса. Этот советский ученый был первопроходцем и лидером».

Научные и научно-популярные статьи, равно как и воспоминания самого Бруно Максимовича и его коллег и друзей представлены в двухтомнике [1]. А недавно Бруно Понтекорво стал героем сразу двух англоязычных изданий. В 2012 году, за год до столетия со дня его рождения, издательство Чикагского университета опубликовало исследование профессионального историка науки из Манчестера Саймона Туркетти [2].

А через два года после юбилея вышла в свет биография Бруно Понтекорво, написанная специалистом в области физики элементарных частиц и популяризатором науки, профессором Оксфордского университета Фрэнком Клоузом [3].

Вслед за этими авторами в «Мистере нейтрино» обсуждаются различные сюжеты из американского, канадского и английского периодов биографии выдающегося физика. При этом особое внимание уделено событиям вокруг загадочного бегства Понтекорво за железный занавес. Приведены аргументы «за» и «против» версии о его контактах с советской научнотехнической разведкой.

Советский период биографии Бруно Понтекорво представлен в «Мистере Нейтрино» прежде всего рассказами об истории возникновения и развития самых известных его идей: гипотезы парного рождения странных частиц, гипотезы о существовании двух разновидностей нейтрино и, конечно же, прославившей его гипотезы нейтринных осцилляций.

Именно с ней связана разгадка «загадки солнечных нейтрино», много лет остававшейся темным пятном в наших представлениях о происходящем в недрах Солнца.

1. Понтекорво Б. Избранные труды в двух томах (под общей редакцией С.М. Биленького). М.: Наука; Физматлит, 1997.
2. Turchetti S. The Pontecorvo Affair: a cold war defection and nuclear physics. Chicago and London: The University of Chicago Press, 2012.
3. Close F. Half-Life: The Divided Life of Bruno Pontecorvo, Physicist or Spy. NY: Basic Books, 2015

Космические лучи

Как пишет сам Понтекорво, «до 1947 года физика космических лучей была для меня очень далекой областью». Как это часто бывает, главными источниками информации об этой совершенно новой области физики для Понтекорво были не только (и не столько) публикации в научных журналах, сколько личные контакты.

Он упоминает о трех итальянских физиках: Разетти, Бернардини и Оккиалини. Франко Разетти был одним из «мальчиков Ферми», двое других (Джильберто Бернардини и Джузеппе Оккиалини) принадлежали к так называемой флорентийской группе, оформившейся в Италии еще в довоенный период — как и более известная «римская группа» Энрико Ферми. Связывая с «флорентийской группой» (продолжавшей свои исследования и во время Второй мировой войны) предысторию послевоенной европейской (и в первую очередь итальянской) физики, В.П. Визгин пишет о ее существенном отличии от физики американской. Европа, не располагавшая финансовыми ресурсами, доступными в США, должна была ориентироваться на свои скромные возможности. США активно финансировали весьма затратные и амбициозные проекты в области ядерной физики и зарождавшейся физики элементарных частиц. Именно к этой категории относились эксперименты Реймонда Дейвиса, а также Фредерика Райнеса и Клайда Коуэна. В то же время «развитие физики в Европе и особенно в Италии пошло по другому пути — по пути развития более чистой и созерцательной науки.

Это, в частности, выразилось в том, что физики, работавшие в Италии во время войны и сразу после нее, занимались изучением космических лучей… Немаловажным фактором для такого направления и развития был и экономический расчет: космические лучи создает сама природа, и в этом смысле они ничего не стоят… Физика — технология — по одну сторону Атлантики и физика — искусство — по другую».

Иллюстрацией физики — искусства, безусловно, можно считать эксперимент, осуществленный в 1945 году в еще оккупированном нацистами Риме тремя итальянскими физиками — Марчелло Конверси, Этторе Панчини и Оресте Пиччиони.

Общее руководство этим экспериментом осуществлял друг и коллега Понтекорво по Институту физики Римского университета Эдоардо Амальди. В эксперименте изучалось поведение положительных и отрицательных мезонов (называвшихся тогда мезотронами) в поглотителях с разным атомным номером. Мезотроны обнаружил в 1936 году Карл Андерсон вместе со своим аспирантом Сетом Неддермейером. Открытие этих частиц воспринималось в научном сообществе как подтверждение теории сильного взаимодействия Хидеки Юкавы. Согласно ей, взаимодействие нуклонов осуществляется посредством частицы с массой, примерно в 200 раз превышающей массу электрона. Масса обнаруженного мезотрона (предположительно частицы Юкавы) была примерно такой же. В 1940 году Франко Разетти измерил время жизни мезотрона, оказавшееся равным 1,5 мс. В контексте нашего повествования отметим, что вместе с Разетти некоторое время работал радиоинженер Паоло Понтекорво, старший брат Бруно.

Таким образом, двое из пяти «парней с улицы Панспериа» — Франко Разетти и Эдоардо Амальди — и вдобавок еще и родной брат Бруно активно изучали космические лучи. Важным событием в изучении мезотронов стала гипотеза, выдвинутая в 1940 году японскими физиками Синъитиро Томонагой и Гэнтаро Араки. Они предположили, что положительные и отрицательные мезотроны должны распадаться с разными скоростями, поскольку по-разному взаимодействуют с ядрами. Отрицательно заряженные мезотроны притягиваются ядром и поэтому должны быть захвачены ядрами до момента распада. Согласно расчетам, выполненным Томонагой и Араки, фактически распадаться могли только мезотроны с положительными зарядами. В 1945 году Конверси, Панчини и Пиччиони, используя сконструированные Бруно Росси магнитные линзы, отделили положительно заряженные мезотроны от отрицательно заряженных и, используя в качестве поглотителя железо, подтвердили предсказания теории Томонаги — Араки.

В 1946 году они решили проверить выводы этой теории для другого поглотителя — углерода. Оказалось, что в этом случае экспериментальные данные противоречат расчетам Томонаги — Араки. Так, скорость распада отрицательно заряженных мезотронов в углероде оказалась отличной от нуля и сравнимой со скоростью распада мезотронов противоположного знака. Это могло означать только одно — что такие мезотроны слабо взаимодействуют с ядрами. И, соответственно, что скорость их захвата ядрами мала. Отличие рассчитанной скорости захвата от измеренной достигало 10–12 порядков. Всё это говорило о том, что мезотрон нельзя отождествлять с «частицей Юкавы» — с переносчиком взаимодействия нейтронов и протонов. В 1947 году Роберт Маршак и Ганс Бете предположили, что частица Юкавы на самом деле образуется высоко в атмосфере, а долетающий до земли мезотрон представляет собой один из продуктов ее распада. В том же году эта гипотеза была подтверждена. Эксперименты, поставленные в 1947 году физиками из Бристоля Цезарем Латтесом, Джузеппе Оккиалини и Сесилом Пауэллом, несколько прояснили вопрос. Оказалось, что существуют два вида мезотронов разной массы. Более массивные стали называть «π-езонами, более легкие — «μ-мезонами», а позже — «мюонами». Именно π-мезоны были предсказанными Юкавой частицами — переносчиками внутриядерного взаимодействия. А мезотроны, изучавшиеся Конверси с коллегами, в действительности были μ-мезонами, или мюонами.

В своей «исторической» статье Понтекорво спустя 36 лет называет эксперимент Конверси, Панчини и Пиччиони «знаменитым» и весьма эмоционально описывает свою реакцию на соответствующую публикацию: «Как только я прочел статью Конверси и др., я был буквально пленен частицей, которую мы теперь называем мюоном. Это была действительно интригующая частица: „заказанная“ Юкавой, она, как обнаружили Конверси и др., плохо себя вела. А именно: не имела ничего общего с частицей Юкавы! Я почувствовал себя подхваченным антидогматическим ветром и начал задавать массу вопросов…» Отвечая на эти вопросы, Понтекорво, в частности, приходит к исключительно важному выводу: «Захват мюона должен быть процессом, практически идентичным β-процессу, и описываться реакцией μ–+p→ν+n». Проводя эту аналогию, он подразумевает под β-процессом не бета-распад, а так называемый обратный бета-процесс, или К‑захват, в ходе которого ядром захватывается электрон с нижнего К‑слоя: p + e– → ν+n. В примечаниях он отмечает, что его гипотеза о захвате мюона протоном была подтверждена в эксперименте только через 15 лет!

В 1983 году Понтекорво считает весьма важным подчеркнуть тот факт, что идея провести аналогию между захватом электрона и захватом мюона принадлежит ему. Он пишет: «То, что процессы ядерного захвата мюона и электрона очень похожи, т.е. что оба они являются „слабыми процессами“, мне, а затем и нескольким другим физикам было абсолютно ясно в то время» (выделено мной.— Б. Б.). Подчеркивает приоритет Понтекорво и Фрэнк Клоуз: «Принято считать, что эту идею (аналогии между процессами ядерного захвата мюона и электрона) впервые сформулировал Джампьетро Пуппи в статье, опубликованной в Nuovo Cimento. Однако в действительности эту гипотезу впервые высказал Бруно Понтекорво в письме от 8 мая 1947 года, адресованном Джиану Карло Вику». Клоуз приводит соответствующий отрывок из этого письма: «Можно прийти к выводу о сходстве бета-процессов с поглощением или излучением мезонов (т.е. мюонов), которое, полагая, что речь не идет просто о совпадении, имеет, по-видимому, фундаментальный характер». В статье, опубликованной несколько позже в журнале Physical Review, Понтекорво уже высказывается более определенно и пишет о «фундаментальной аналогии между бета-процессами и процессом излучения или поглощения заряженных мезонов».

В статье, посвященной столетнему юбилею Понтекорво, Герштейн называет эту гипотезу проявлением «гениальной физической интуиции и смелости». А Фрэнк Клоуз пишет о прозрении Понтекорво, образующем в настоящее время краеугольный камень Стандартной модели физики элементарных частиц: «Бруно… сделал решительный шаг, предположив сходство процессов захвата электрона и мюона».

Рассказывая об этой идее Понтекорво, Клоуз вспоминает об Исааке Ньютоне, продемонстрировавшем, что и в океанских приливах, и в движении Луны и планет, и в падении яблока на Землю проявляется действие одной силы — гравитационной. И тем самым установившем существование гравитационного взаимодействия — первого из известных в настоящее время четырех фундаментальных взаимодействий. В 1947 году Бруно Понтекорво предположил, что некоторые явления ядерной физики, на первый взгляд кажущиеся друг с другом не связанными, на самом деле могут быть проявлениями универсального слабого взаимодействия. С современной точки зрения к этим явлениям относят превращения элементов при бета-распаде, возникновение и распад мюона, нестабильность π-мезона и поведение странных частиц.

Как известно, Ньютон не просто обнаружил универсальный характер гравитационного взаимодействия; он также установил соответствующий количественный закон. Гипотеза же Понтекорво в отношении слабого взаимодействия была исключительно качественной, что, впрочем, не снижает ее ценности. Однако приоритет Понтекорво в этом вопросе по не вполне понятным причинам научное сообщество не заметило. В явной форме о беспокойстве Понтекорво по этому поводу пишет в своих воспоминаниях работавший в ЦЕРНе физик Джузеппе Фидекаро. Встретившись с Бруно в дубненской гостинице (по его словам, встреча была случайной), Фидекаро передал ему текст своего выступления на международной конференции по истории физики, проходившей в Риме в сентябре 1988 года. По словам Фидекаро, на следующее утро Понтекорво «выглядел счастливым и несколько возбужденным. Он по достоинству оценил сделанное с моей стороны признание его статьи 1947 года». Фидекаро приводит соответствующий фрагмент своего доклада: «В 1947 году, вскоре после открытия эффекта Конверси, Панчини и Пиччиони, Понтекорво первым выдвинул гипотезу нейтринных осцилляций, был первым из физиков, отметившим совпадение по порядку величин вероятности захвата отрицательного мезона и вероятности обычных процессов К‑захвата… Он таким образом привлек внимание к возможному равенству констант взаимодействия электронов и мюонов с нуклонами».

Расхождение теории с экспериментом в связи с опытами Конверси и др. было отмечено выдающимися теоретиками того времени. Об этом писали Энрико Ферми, Эдвард Теллер и Виктор Вайскопф, а также Георгий Гамов. Но именно Понтекорво принадлежит идея о том, что в этом эксперименте проявило себя новое фундаментальное взаимодействие.

О невнимании научного сообщества к пионерской идее Понтекорво пишет и лауреат Нобелевской премии Джек Штейнбергер. «Первое представление об универсальном слабом взаимодействии» он связывает со статьей Понтекорво в Physical Review (1947), отмечая, что она осталась «незамеченной». По его мнению, для того чтобы идея универсальности слабого взаимодействия была признана, понадобилось больше двух лет. Признанию также способствовало формирование представлений о распаде мюона — третьего по счету примера проявления слабого взаимодействия.

Имея в виду соответствующие статьи, в том числе статью Джампьетро Пуппи в Nuovo Cimento в 1948 году, Штейнбергер отмечает, что ссылки на публикацию Понтекорво 1947 года в этих статьях отсутствовали.

В ретроспективе, пишет Штейнбергер, гипотеза Понтекорво 1947 года воспринимается как идея чрезвычайной важности, и он не находит ответа на вопрос о том, почему она осталась незамеченной. В первую очередь ему кажется странным, что эту работу Понтекорво никак не комментировал Энрико Ферми. Аспирант Ферми в 1940-е годы, Штейнбергер, не помнит, чтобы Ферми когда-либо упоминал об этой гипотезе — при том, что «никто не мог быть более заинтересован в ней больше, чем наш учитель Ферми, создатель теории бета-распада.

Я осознал значение заметки Понтекорво через сорок лет после ее опубликования и задал себе вопрос: как мог Ферми не уделить должного внимания этой заметке»? Учитывая незначительность общего числа журнальных публикаций по физике того времени, он не мог не заметить статью своего ученика в ведущем физическом журнале. Однако никаких свидетельств о какой-либо реакции Ферми на эту статью неизвестно.

Штейнбергер: «Напрашивается единственный вывод — что Ферми отверг этот первый намек на универсальность. Новые фундаментальные концепции не всегда просто признать». Вполне возможно, что Ферми не воспринимал своего ученика как теоретика, соответственно не воспринимал и его гипотезы. Интересно, что сам Понтекорво, упоминая о негативной реакции Ферми по поводу придуманного им хлор-аргонного метода регистрации нейтрино, по непонятным причинам нигде не пишет о молчании Ферми в отношении своей гипотезы.

Эксперимент Конверси поставил вопросы, ответы на которые можно было найти только в эксперименте… В первую очередь это касалось распада мюона. Соответствующие эксперименты начали проводить несколько экспериментальных групп, и в том числе группа Понтекорво, состоявшая из самого Бруно и Тэда Хинкса, которого Понтекорво называет «замечательным физиком, наделенным острым чувством юмора». Его воспоминания об этих экспериментах исключительно эмоциональные: «Это было очень дружеское, незабываемое и плодотворное сотрудничество». Независимо друг от друга разные группы установили, что (1) не происходит распад мюона на электрон и гамма-фотон, и что (2) мюон распадается на три частицы: на электрон и два нейтрино. В современной записи реакция распада мюона выглядит так: µ–→e–+ νe +νµ. Мюон, таким образом, распадается на электрон и два нейтрино: мюонное νµ  и электронное νe.

Естественно, что записывать эту реакцию именно в таких обозначениях (т.е. различать два вида нейтрино) стали существенно позже. В то же время Понтекорво считает нужным подчеркнуть, что эти две частицы «разные люди называли по-разному: два нейтрино, нейтрино и нейтретто и т.п.». Понтекорво обращает наше внимание на этот факт: «Я снова говорю об этом, подчеркивая, что для людей, работавших с мюонами в прежние времена, вопрос о разных типах нейтрино существовал всегда. Правда, позже некоторые теоретики забыли об этом и вновь изобрели два нейтрино. Но такие люди, как Бернардини, Штейнбергер, Хинкс и я, никогда не забывали о проблеме двух нейтрино».

Описывая историю исследований мюона, Джефф Ханна, соавтор Понтекорво по измерениям спектра бета-распада трития в 1949 году, отмечает важность отрицательного результата, полученного Понтекорво и Хинксом,— отсутствие реакции распада мюона на электрон и фотон. Ханна пишет: «Отсутствие такого распада показывает, что, хотя мюон кажется очень похожим на электрон, он не является его возбужденной версией». Характеризуя Понтекорво, Ханна сравнивает его с его первым учителем: «Подобно Ферми, Понтекорво был равно одарен как экспериментатор и как теоретик».

Точности ради отметим, что на самом деле идея о существовании двух типов мезонов была выдвинута еще до окончания Второй мировой войны. Японские физики пытались как-то объяснить данные, свидетельствовавшие (еще до экспериментов группы Конверси!), что мезоны космических лучей взаимодействуют с веществом явно слабее, нежели предполагалось Юкавой. Они предположили существование тяжелого и легкого мезонов и распад тяжелого мезона на более легкий и нейтральную частицу, которую «можно считать эквивалентной нейтрино». Более того, японские физики полагали, что эту частицу следует отличать от нейтрино, возникающих при бета-распаде. Один из сотрудников Юкавы вспоминает, что такое нейтрино иногда даже называли по-другому: сакатрино — в отличие от паулино, именуя так нейтрино, возникавшие в ходе бета-распада.

Понтекорво продолжает подчеркивать собственный вклад в изучение вопроса, постановка которого «становилась для меня всё более точной: появилась идея о возможных партнерах, в том смысле, что νe всегда выступает партнером электрона, а νµ— мюона».

В целом некорректное изложение истории реального вклада Понтекорво может быть связано с негативным отношением к нему многих его бывших коллег. В явной форме это отношение проявилось на первых после загадочного исчезновения летом 1950 года встречах Понтекорво со своими бывшими друзьями и коллегами. Эти встречи состоялись на Международной конференции по физике элементарных частиц, проходившей в Киеве в 1959 году. К тому времени Понтекорво уже четыре года пребывал в статусе рассекреченного сотрудника Объединенного института ядерных исследований в Дубне.

Как ни удивительно, нет никаких упоминаний ни о гипотезах Понтекорво вокруг экспериментов Конверси, Пиччиони и Паччиони, ни о его исследовании распада мюона в известной книге советского популяризатора науки Даниила Данина «Неизбежность странного мира». Этот факт представляется странным, имея в виду, что событиям вокруг открытия двух видов мезонов Данин уделяет достаточно много внимания, упоминая в том числе и об экспериментах группы Конверси, и о реакции распада мюона. В связи с историей открытия эффекта замедленных нейтронов он рассказывает об активном участии в этом открытии молодого физика Бруно Понтекорво — ныне активно работающего в Дубне члена-корреспондента АН СССР Бруно Максимовича Понтекорво. Информация о его участии в мезонной истории была бы в книге Данина более чем уместной. Однако сам Понтекорво на тот момент еще не был, по-видимому, обеспокоен адекватным изложением мезонной истории. Тем более что и вопрос о теории слабого взаимодействия и тем более вопрос о двух видах нейтрино в то время был в стадии активного развития, и физики наверняка не были готовы обсуждать положение дел с популяризаторами науки. С этими двумя вопросами непосредственно связан и вопрос о распаде мюона.

Небезынтересная деталь: в своей «исторической статье» Понтекорво пишет о неловкости, которую он и Хинкс испытывали, отвлекаясь на «космическую» тематику. Понтекорво: «Мы работали в реакторной лаборатории и поэтому испытывали некоторое чувство вины, занимаясь космическими лучами… Я не могу забыть, как неохотно мы с Тэдом тратили лабораторные средства…» Понтекорво отмечает пропасть, разделяющую физику элементарных частиц первых десятилетий и физику высоких энергий 1980-х годов: «Суммы, потраченные на все наши исследования космических лучей в Канаде, были бесконечно малы в сравнении с тем, что тратится сегодня на типичный эксперимент в области физики высоких энергий в течение всего нескольких часов». Отметим, что в завершение той же исторической статьи Понтекорво с явно негативным оттенком называет нейтринную физику «большим бизнесом». Появление финансового измерения — пусть и в виде коротких реплик — в научно-популярной статье советского академика, описывающего сюжеты из истории фундаментальной науки, весьма необычно. В каком-то смысле эти реплики возвращают нас к упоминавшемуся выше сравнению американского и европейского стиля в исследовании космических лучей, противопоставлению американской физики — технологии — и европейской физики — искусства.

Следует сказать, что Сарджент, под руководством которого работали Понтекорво и Хинкс (и который, по словам Бруно, «благожелательно относился к нашей деятельности»), поощрял непрофильную деятельность Понтекорво и Хинкса в полном соответствии с решениями своего руководства. Вот что пишет в связи с этим Фидекаро: «Работа Бруно и Тэда в области космических лучей, хотя и была инициирована интересом к фундаментальным базовым исследованиям, оказалась важна и для исследования реактора в Чок-Ривере, тем самым подтвердив правильность решения президента Национального исследовательского совета Канады Маккензи открыть лабораторию в Чок-Ривере для фундаментальных исследований». Фидекаро приводит свидетельство Джеффа Ханны (директора Чок-Ривера с 1972 года): «Экспертиза космических лучей, выполненная Тэдом Хинксом после отъезда Бруно, оказалось ценной несколькими годами позже, когда была использована при измерениях нейтронных потоков, сопровождающих работу реактора».

Известность Бруно Понтекорво как исследователя космических лучей позволила впоследствии позиционировать его исключительно как представителя фундаментальной науки. После таинственного исчезновения Понтекорво в 1950 году именно эту версию активно продвигали представители британского истеблишмента.

Сделав соответствующее заявление, Майкл Перрин, руководивший Департаментом атомной энергии, сослался на заметку из журнала Nature, сообщившего в 1948 году о переходе Бруно Понтекорво, «занимающегося фундаментальными исследованиями в области ядерной физики», на работу в Британский атомный центр.

В той же логике была составлена совершенно секретная телеграмма, отправленная 24 октября 1950 года из Форин-офиса в 46 посольств Великобритании. Согласно тексту телеграммы, «д-р Понтекорво был вовлечен в Харуэлле в работу несекретного характера, и, хотя он, возможно, используется русскими в сфере базовых исследований, представляется, что он не обладает какой-либо ценной информацией в отношении атомного оружия». Тем самым представители британских властей связывали имя пропавшего ученого исключительно с открытой фундаментальной наукой — но не с секретной физикой реакторов. Эту тему активно обсуждает в своей книге Саймон Туркетти, поясняя, что общественность просто вводилась в заблуждение. Туркетти замечает, что некоторые журналисты, напротив, представляли события вокруг Понтекорво как еще один случай «атомного шпионажа». Их аргументы, однако, были столь же несостоятельны, как и аргументы представителей властей.

Борис Булюбаш,
канд. физ.-мат. наук, доцент Нижегородского государственного технического университета им. Р.Е. Алексеева

+1

20

Атомная бомба в торпедном аппарате

Вице-адмирал Е. А. Шитиков

При появлении атомного оружия наиболее многочисленным классом кораблей в отечественном флоте были подводные лодки. Ещё перед войной Военно-Морской Флот СССР занимал первое место в мире по числу подводных лодок. Великая Отечественная война подтвердила их эффективность в борьбе на коммуникациях противника. В условиях ядерной войны подлодки, находящиеся под толщей воды, имели бы явное преимущество перед надводными кораблями. Если по последним одно время возникли сомнения в целесообразности их строительства, то в отношении подлодок таких колебаний среди специалистов никогда не было. Поэтому, естественно, командование ВМФ хотело в первую очередь иметь атомное оружие на подводных лодках. Боевые зарядные отделения (БЗО) торпед были несопоставимо меньше авиационных атомных бомб. Например, первая американская бомба имплозивного типа („Толстяк“) имела диаметр полтора метра, в то время как у торпед он в три раза меньше. В этом заключалась трудность перехода от авиационного атомного оружия к морскому и преодолеть её хотели разными путями.

Разработчики зарядов предлагали увеличить размеры торпеды, а специалисты флота — уменьшить размеры заряда и иметь его хотя бы малой мощности. В связи с этим и появились два проекта торпедного оружия с ядерными боеприпасами.

Инициатором первого проекта выступил В.И. Алфёров, деятельность которого в разное время была связана с Военно-Морским Флотом, Наркоматом судостроительной промышленности и Министерством среднего машиностроения. Во флоте он прослужил от командира торпедного катера до заместителя начальника Научно-исследовательского минно-торпедного института в Ленинграде. В системе Наркомата судостроительной промышленности Алфёров работал директором крупного торпедного завода № 182 (позднее „Дагдизель“) в Махачкале и заместителем начальника Научно-технического комитета в Наркомсудпроме. Перейдя во вновь организованное 1-е Главное управление Совета Министров СССР, капитан 1 ранга В.И. Алфёров был назначен в КБ–11 и принимал самое активное участие в создании первой атомной бомбы, будучи заместителем главного конструктора, разрабатывавшим схему и приборы системы подрыва ядерного заряда. Работу в Министерстве среднего машиностроения он закончил в звании контр-адмирала и должности заместителя министра, отвечавшего за разработку ядерного оружия. Но это произошло позже, в 1968 году.

Авторитет В.И. Алфёрова в промышленности позволил ему сразу же после испытания первой водородной бомбы быстро организовать разработку сверхбольшой торпеды Т–15 под водородный заряд.

В Военно-Морском Флоте отношение к Алфёрову было крайне негативным после его письма Л.П. Берии и Н.А. Булганину о якобы незаконной передаче союзникам во время войны документации на авиационную торпеду 45–36АВ–А (авиационная высотного торпедометания — Алфёрова). Именно это письмо послужило поводом для известного несправедливого суда над адмиралами Н.Г. Кузнецовым, Л.М. Галлером, В.А. Алафузовым и Г.А. Степановым.

По режимным соображениям, а также с учётом сложившихся личностных отношений торпеда Т–15 сначала разрабатывалась без участия Военно-Морского Флота. О ней 6 отдел узнал через проект первой атомной подводной лодки, главным конструктором которой являлся В.Н. Перегудов.

Интересна краткая характеристика на Перегудова: „Хотя хорошо выполняет теоретические исследования, но большее влечение имеет к практическим вопросам… и годен к единоначалию“.

Предполагаемое вооружение атомной лодки, как уже упоминалось, стало известно флоту только в декабре 1953 года после утверждения тактико-технических данных эскизного проекта 627. Оно сильно удивило моряков. Размещение одного громадного торпедного аппарата в первом отсеке фактически вытесняло традиционное торпедное вооружение. Торпедный аппарат для сверхторпеды размещался в диаметральной плоскости и повлиял на конфигурацию носа лодки. Вместо заострённой штевневой формы впервые была принята носовая оконечность сферической формы. Длина торпедного аппарата составляла более 22% общей длины лодки.

В конце 1953 года 6-й отдел ВМФ выдал промышленности (через 6-е Управление МО) тактико-техническое задание (ТТЗ) на атомное боевое зарядное отделение (БЗО) корабельной торпеды калибра 533 мм с повышенной дальностью хода.

После этого в разработке оказались две торпеды: „большая“ — калибра 1550 мм и „малая“ — калибра 533 мм, соответственно с термоядерным и атомным зарядами. Первая — по инициативе Минсредмаша, вторая — флота.

Военно-Морской Флот стал возражать против большой торпеды, тем не менее, именно она вошла не только в эскизный, но и в технический проект 627 (1954 г.). В техпроекте вооружение атомной подводной лодки опять состояло из одной большой торпеды, предназначенной главным образом для стрельбы по портам и базам, и двух торпед с обычными БЗО для самообороны (все торпеды электрические). А чем же стрелять по кораблям в ордере? Кроме того, весьма сомнительной была возможность подойти на дистанцию выстрела к военно-морской базе противника. Уже к концу войны противолодочная оборона стала брать верх над подводными лодками (за Вторую мировую войну немцы потеряли 781 подлодку).

Для ядерного боеприпаса больше подходили не малоэнергетичные электроторпеды, которые разрабатывались в то время с аппаратурой самонаведения, а прямоидущие дальноходные торпеды. ТТЗ было выдано на атомное БЗО именно к такому типу торпед.

Разработчиком всех типов торпед являлся НИИ–400 Минсудпрома, который длительное время возглавлял А.М. Борушко. Главным конструктором новой парогазовой торпеды калибром 533 мм с атомным боевым зарядным отделением был Г.И. Портнов. За основу он принял конструкцию торпеды в варианте дальноходного режима. На период разработки она получила шифр Т–5.

Официальные возражения против большой торпеды Т–15 Военно-Морской Флот изложил в заключении по техническому проекту 627. Взамен одного колоссального торпедного аппарата предлагалось установить аппараты традиционного калибра. В откорректированном в 1955 году техническом проекте вместо трёх торпед (из них одна Т–15) боекомплект торпед составил 20 единиц при восьми 533-мм торпедных аппаратах, что вполне удовлетворило моряков. Только после этого были прекращены работы над торпедой Т–15.

http://i42.fastpic.ru/thumb/2012/0912/62/b1d175a3d506cbd7cd17e19e607f3f62.jpeg

Как видно из таблицы, все элементы этих двух торпед Т–15 и Т–5 резко отличались друг от друга.

Ядерные заряды для торпед первоначально разрабатывало КБ–11 под руководством Ю.Б. Харитона.

Заряд для торпеды конструировали по имплозивной схеме, то есть делящиеся материалы переводились в надкритическое состояние путём симметричного обжатия. Сферический заряд химического взрывчатого вещества на первых ядерных боеприпасах инициировался одновременно в нескольких точках по наружной поверхности.

Для торпеды Т–5 предназначался малогабаритный заряд РДС. Его газодинамическая особенность состояла в том, что впервые применялась схема с уменьшенным числом точек инициирования. Теоретическую часть и конструкцию заряда разрабатывали Е.И. Забабахин, М.Н. Нечаев, В.Ф. Гречишников, В.К. Боболев, А.Д. Захаренков, Н.А. Казаченко, В.К. Чернышёв, Л.М. Тимонин.

Первое испытание заряда РДС состоялось 19 октября 1954 года на Семипалатинском полигоне под руководством министра среднего машиностроения В.А. Малышева. Комиссию возглавлял И.В. Курчатов, в неё входили А.С. Александров, Ю.Б. Харитон, Е.А. Негин, Д.А. Фишман, Г.А. Цырков, В.И. Жучихин, Г.П. Ломинский. От Минсудпрома присутствовал министр И.И. Носенко, от Военно-Морского Флота — контр-адмирал П.Ф. Фомин.

Заряд размещался в корпусе БЗО торпеды. Сборкой этой конструкции руководил Н.Л. Духов. Управление подрывом производилось с помощью того же пульта, который использовался при взрыве первой атомной бомбы. Подрыв заряда осуществляла группа В.И. Жучихина. К сожалению ядерный заряд не сработал: взрыв химического ВВ не вызвал реакции деления плутония. Вокруг башни образовалась зона радиоактивного заражения. Удаление радиационно-активных материалов производил личный состав полигона. Жаль, что тогда полученный опыт по дезактивации местности не довели до специалистов в этой области.

Это первый отказ в истории испытаний отечественного ядерного оружия. Случись такое при Берии — кому-то пришлось, по всей видимости, сесть за решётку. Но даже и после него органы были „бдительны“. Е.А. Негин рассказывал:

„После поездки к месту несостоявшегося атомного взрыва Курчатова, Малышева, Зернова, Харитона и других участников мы собрались в каземате и стали спокойно разбираться в причинах отказа. Вдруг появляется некий полковник госбезопасности. В фуражке, начищенный, с иголочки. Козырнул и обращается к В.А. Малышеву, нашему министру:

— Товарищ министр! Если я правильно понимаю, произошёл отказ?

— Правильно понимаете.

— Разрешите начать следствие…

Нам всем как-то нехорошо стало“.

Из воспоминаний участника испытаний С.Л. Давыдова:

„Курчатов с сопровождавшими его лицами наблюдал взрыв… Но… вспышка не возникла, над башней поднялось лишь небольшое облако дыма. Подорвался только заряд химического ВВ, а ядерная реакция не пошла. Все стояли сконфуженные, в том числе и Игорь Васильевич. Наконец Курчатов прервал молчание, и я услышал, как он сказал, что отрицательный результат вполне допустим при экспериментальной отработке заряда“.

В.И. Жучихин вспоминает: „Это был первый отказ в наших испытаниях. Когда сообщили об этом Кириллу Ивановичу Щёлкину (он уже вернулся с учений) — его хватил инфаркт“.

В Военно-Морском Флоте тоже переживали неудачу с первым испытанием ядерного заряда для торпеды.

Совет Министров СССР постановлением от 13 апреля 1955 года принял предложение Министерства обороны и Министерства среднего машиностроения о проведении испытаний двух изделий Т–5 на Морском Научно-испытательном полигоне (Новая Земля) в сентябре-октябре 1955 года в стационарном положении на глубинах 10–15 и 30–40 метров. Общую программу испытаний предлагалось утвердить новому министру среднего машиностроения А.П. Завенягину и Главнокомандующему ВМФ Н.Г. Кузнецову. Ответственность за подготовку изделия Т–5 к испытаниям возлагалась на заместителя министра среднего машиностроения Б.Л. Ванникова и Министра судостроительной промышленности И.И. Носенко.

Сами испытания должны были проводиться под руководством Главкома ВМФ. У Н.Г. Кузнецова в мае случился инфаркт, и испытаниями руководил исполняющий его обязанности адмирал С.Г. Горшков. Комиссию возглавлял начальник 5-го Главного управления Минсредмаша Н.И. Павлов. Его первыми заместителями были П.Ф. Фомин и академик Н.Н. Семёнов. В постановлении правительства первым заместителем председателя также указан Н.Л. Духов, но он в испытаниях не участвовал.

Перед полигоном стояла задача по определению мощности подводного взрыва, когда огненный шар не виден, а на параметры ударной волны сильное влияние оказывают отражённые от свободной поверхности воды и дна волны. При подготовке к испытаниям полигон запросил ожидаемую мощность взрыва, и разработчики заряда сообщили: от 1,3 до 11,0 килотонн. Такой разброс говорил о неустойчивой работе и модернизированного заряда РДС. Кроме того, полигон должен был определить и „коэффициент полезного действия“.

Между флотом и промышленностью имелись расхождения по температурному режиму эксплуатации заряда РДС. Конструкторы требовали постоянно выдерживать положительную температуру заряда, опасаясь в противном случае его отказа. Но на Северном флоте температура воды, а тем более воздуха, очень часто бывает ниже нуля, поэтому моряки с требованиями промышленности не соглашались. Торпедные аппараты на подводных лодках не имели обогрева и обеспечить его было трудно, так как передняя часть аппарата, где находится заряд, выходит за пределы прочного корпуса.

Сборка заряда осуществлялась в специально построенном здании (ДАФ) на площадке № 2 на побережье залива Рогачёва. Руководил ею Е.А. Негин. За транспортировку заряда морем и охрану района испытаний отвечал командующий Беломорской флотилией Н.Д. Сергеев.

21 сентября 1955 года, наконец, осуществили подводный взрыв атомного БЗО торпеды Т–5, опущенной на тросе с малого тральщика на глубину 12 метров, что примерно соответствовало глубине хода торпеды. На акватории в губе Чёрной были расставлены корабли-мишени: эсминцы, подводные лодки, тральщики и транспорты. Провести второе испытание с подводным взрывом на глубине 30–40 метров, как было записано в постановлении правительства, в том году уже не успевали.

Раньше упоминалось, что методики измерения тротилового эквивалента по кинематическим характеристикам султана и по параметрам подводной ударной волны дали схожие результаты. Однако радиохимики получили завышенные величины мощности. В результате комплексного анализа мощность заряда была определена в несколько килотонн.

В состав атомного боеприпаса торпеды, кроме заряда, входят автоматика и корпус. Создание автоматики СБЗО торпеды Т–5 поручили вновь организованному Московскому филиалу № 1 КБ–11 (позже КБ–25, ныне ВНИИА). Морскую тематику в этом бюро тогда вели Виктор Андреевич Зуевский, Константин Ефимович Бовыкин, Евгений Васильевич Ефанов, Дмитрий Петрович Сухотин, Константин Антонович Бортновский, Евгений Алексеевич Сафронов, Василий Михайлович Курочкин. Эта научно-конструкторская организация отвечала и за всю боевую часть в целом. Автоматика боевой части была связана (электрически) с системой управления движением торпеды.

В Военно-Морском Флоте координацию всех работ по созданию ядерных боеприпасов к торпедному оружию осуществлял Б.А. Сергиенко.

После положительных испытаний заряда РДС в 1955 году сроки создания нового оружия определяла сама торпеда. Ходовые испытания торпеды Т–5 начались на Иссык-Куле. По программе заводского этапа испытаний произвели 15 выстрелов. Испытания шли трудно. В четырёх стрельбах торпедами зафиксировано преждевременное срабатывание гидростатического замыкателя, вызванное повышенным заглублением торпеды. Оно неожиданно наблюдалось после прохождения примерно 2/3 дистанции хода, то есть на удалении, где ступени предохранения могли быть уже сняты. В этом случае включение гидрозамыкателя означало выдачу команды на подрыв ядерного заряда. Торпеду дорабатывали для устранения нестабильности хода по глубине.

Государственные испытания торпеды Т–5 проводились в два этапа: на Ладожском озере и на Новой Земле. В соответствии с ладожской программой произвели 7 выстрелов, из них 6 были положительными. Председателем комиссии являлся командир Ленинградской военно-морской базы адмирал И.И. Байков. На Ладоге велись и подготовительные работы к новоземельским испытаниям. Для запуска регистрирующей аппаратуры на корабле-цели (тральщик проекта 253л) установили гидроакустическую станцию, и он стал ещё и пунктом гидроакустического наблюдения (ПГН). У торпеды при перекладке рулей на погружение в районе цели выключался двигатель, что и фиксировал ПГН. При этом определяли время погружения торпеды на заданную глубину. После испытаний на Ладоге выдали техническое задание на оборудование Новоземельского полигона. Проверенная методика позволила предсказать момент взрыва и своевременно запустить регистрирующую аппаратуру при испытаниях на Новой Земле.

Программа испытаний на Новой Земле в 1957 году предусматривала три пристрелочных выстрела. Два из них без аппаратуры ЯБП и один с боевой частью в контрольной комплектации без делящихся материалов. При этом вес взрывчатого вещества обжимного заряда этого изделия уменьшили, чтобы не повредить ПГН. После пристрелочных и контрольного выстрелов разрешалась стрельба штатной торпедой Т–5 с атомным боевым зарядным отделением. Председателем этой комиссии являлся заместитель Главкома ВМФ адмирал Н.Е. Басистый. Стрельбы производила подводная лодка С–144 (проекта 613) 73-го отдельного дивизиона подводных лодок Северного флота. Командира лодки капитана 1 ранга Григория Васильевича Лазарева наградили за эти испытания орденом Ленина.

Из трёх пристрелочных выстрелов один оказался неудачным. Первый заместитель Главкома ВМФ адмирал А.Г. Головко склонялся к тому, чтобы отложить боевую стрельбу, пока не будет повышена надёжность торпеды. Важно было заключение Минно-торпедного управления ВМФ, которое возглавлял вице-адмирал Б.Д. Костыгов. Учитывая надёжность ступеней предохранения ядерной боевой части, где использовались многократно проверенные элементы, торпедисты рекомендовали не откладывать боевую стрельбу. В случае нештатной ситуации ядерный взрыв на опасном для лодки расстоянии исключался. Кроме того, после выстрела подлодка на полном ходу выходила из залива, „прячась“ за мыс.

Комиссия приняла решение проводить боевую стрельбу. Она состоялась 10 октября 1957 года на дистанцию 10 км с атомным взрывом на глубине 35 метров. Отклонение от точки прицеливания, как уже отмечалось, составило 130 метров (точность оптических методов при глубоководном взрыве — до 20 метров). В результате потопили шесть кораблей-мишеней: два эсминца, две подводные лодки и два тральщика. Адмирал Н.Е. Басистый доложил Главкому, что личный состав ПЛ С–144 „безукоризненно выполнил поставленные задачи“.

Конструкция малогабаритного атомного заряда непрерывно совершенствовалась. В этот раз его мощность оказалась выше, чем при испытании в 1955 году, в три раза. Таким образом, после одного неудачного (1954 г.) получили на Новоземельском и Семипалатинском полигонах ряд положительных испытаний заряда для торпеды (1955–1957 гг.) Появилась уверенность в надёжности заряда. Он стал использоваться и в боеприпасах других видов Вооружённых Сил.

Торпеду Т–5 приняли на вооружение подводных лодок, присвоив ей новый шифр. Однако в серийном производстве этих торпед изготовили небольшое количество. В июне 1960 года на Тихоокеанском флоте тоже провели практическую стрельбу торпедой с боевой частью в контрольной комплектации от партии серийного завода Минсредмаша. Результаты стрельбы положительные.

Штатные боевые зарядные отделения торпед заложили на хранение в войсковых частях флотов. На флоты заряды поступили „россыпью“, и личный состав спецчастей собирал их, в том числе центральные части зарядов с делящимися материалами и нейтронным источником. Это было единственное корабельное изделие, которое поставлялось на флоты в полностью разобранном виде. СБЗО торпеды Т–5 имело ряд эксплуатационных недостатков. Например, аккумуляторы требовали через каждые 15 суток проведения циклов „разряд — заряд“ для обеспечения их постоянной готовности к установке на изделие. Наличие электрических связей между СБ30 и основной частью торпеды усложняло проверку автоматики боевой части. Время комплексной проверки одного боеприпаса перед выдачей на подводную лодку составляло несколько часов.

Сами торпеды заложили на хранение, частично на торпедных арсеналах флотов и частично на базах ядерного оружия (в полностью приготовленном виде). Вместе с ядерным боеприпасом на подводные лодки они не выдавались, так как в этом не было оперативной необходимости и по соображениям безопасности, а также ввиду ограниченного гарантийного срока пребывания ядерной боевой части на подводной лодке. Небольшой срок нахождения ЯБП на лодке определялся сроком годности постоянного источника нейтронов и аккумуляторной батареи.

Вот как вспоминал о том времени В.В. Гольцев: „Я был начальником группы и работал по специальности № 1, то есть собирал заряды к торпеде Т–5. Надо было подвесить нейтронный источник и точно установить на спицах центральную часть. Всё делалось руками. Мы периодически проходили медицинский контроль и получали дополнительное питание, в том числе молоко. Сейчас почему-то забыли об этих небезопасных в радиационном отношении работах“.

К сожалению, новая торпеда разрабатывалась в сжатые сроки и была менее надёжна, чем другие торпеды, которые более интенсивно эксплуатировались на флотах.

Ещё до принятия этой торпеды на вооружение в Шестом и Минно-торпедном управлениях ВМФ родилась идея создания автономного специального боевого зарядного отделения (АСБЗО), не связанного электрически с торпедой и пригодного для стыковки с большинством торпед 533-мм калибра. Совет Министров СССР одобрил эти предложения и своим постановлением № 161–86 от 13 февраля 1957 года поручил Министерствам среднего машиностроения и судостроительной промышленности разработку АСБЗО.

В тактико-техническом задании на АСБЗО, которое готовило 6 Управление ВМФ, была указана мощность 10 килотонн. Уже 16 ноября 1957года Главком ВМФ адмирал С.Г. Горшков обратился к министру среднего машиностроения Е.П. Славскому по поводу мощности АСБЗО: „В связи с положительным результатом предварительных проработок в КБ прошу повысить мощность“. Такой быстрый результат получили благодаря параллельной разработке нескольких модификаций заряда.

Среди разработчиков зарядов к этому времени произошли изменения — создали второй ядерный центр. Основателем и его научным руководителем был К.И. Щёлкин. Торпедная тематика, точнее ядерные заряды для торпед, перешли в новый институт. Наибольшее распространение в торпедном оружии получили заряды, разработанные главным конструктором членом-корреспондентом РАН Борисом Васильевичем Литвиновым (ныне академик РАН).

Заряд для АСБЗО продолжали совершенствовать. Новый заряд прошёл натурные испытания на полигоне до моратория на ядерные испытания 1959–1960 годов и поэтому не задерживал разработку АСБЗО.

Зачётные испытания АСБЗО в варианте ТБ (без ядерных взрывов) провели торпедными стрельбами в ноябре 1959 — январе 1960 года с положительными результатами. Автоматика АСБЗО, созданная в Минсредмаше и Минсудпроме, работала безотказно.

Универсальный ядерный боеприпас для торпедного оружия приняли на вооружение и сразу же запустили в серийное производство. В октябре 1960 года на заводе-изготовителе провели контрольную сборку первых пяти АСБЗО. Кроме того, в конце года организовали контрольные испытания АСБЗО от первой серии. Они проходили на Северном флоте со стрельбой с подводной лодки. Только после этого АСБЗО стали поступать на флоты, где хранились в частично собранном виде в подземных сооружениях. Создание АСБЗО было отмечено Ленинской премией. Её получили К.Е. Бовыкин, А.В. Косов и Э.В. Казлонский.

В 1961 году высшее руководство страны приняло решение провести боевые стрельбы некоторых образцов ядерного оружия армии и флота с целью проверки боеготовности его и демонстрации силы. В число проверяемых образцов вооружений включили торпеды с АСБЗО.

Для испытаний в боевых стрельбах готовились АСБЗО двух мощностей, носителем планировалась перекисно-водородная торпеда, которая имела большую дальность хода. Главный конструктор торпеды — Д.А. Кокряков.

Торпеды готовились личным составом 216-го арсенала, а боевые части к ним — одной из ядерных баз Северного флота. Начальником расчёта, снаряжавшего электродетонаторами ядерные заряды АСБЗО, был капитан-лейтенант В.Н. Шибанов.

Учение Военно-морского флота проводилось под кодовым наименованием „Коралл“. Руководителем был назначен заместитель Главкома ВМФ по кораблестроению и вооружению адмирал Н.В. Исаченков. Участвовали в учениях и начальники Минно-торпедного управления — вице-адмирал Б.Д. Костыгов и 6-го Управления — вице-адмирал П.Ф. Фомин.

Непосредственно стрельба торпедой с боевым АСБЗО возлагалась на 4-ую эскадру СФ (командир эскадры контр-адмирал Н.И. Ямщиков). Научными руководителями исследований явлений ядерного взрыва в водной среде от ВМФ были доктора технических наук контр-адмирал Ю.С. Яковлев и капитан 3 ранга Б.В. Замышляев.

План учения предусматривал пристрелочную стрельбу двумя практическими БЗО, двумя контрольными выстрелами с АСБЗО в комплектации без делящихся материалов и два выстрела торпедами со штатными боевыми АСБЗО. Один из них с взрывом на глубине 25 метров, а второй — на поверхности воды. При этом в первом случае глубина хода торпеды на траектории была 4 метра, а во втором предельно малая — 0,75 метра, которая возможна только при небольшом волнении моря и надёжной работе системы управления торпедой по глубине. Дистанцию стрельбы приняли единую 12 500 метров, то есть на 2500 метров больше, чем в 1957 году. Мишенная обстановка в этот раз была представлена только плавучим средством — целью (без опытовых кораблей-мишеней). Кроме цели, на акватории находились приборные стенды. Использовались штатные боевые АСБЗО в диапазоне от малой до средней мощности.

Отработка боевых частей АСБЗО в контрольной комплектации продолжалась на Приозёрском полигоне.

Об испытании на Ладожском озере, где проводили стрельбы торпедами с боевыми частями различной контрольно-измерительной комплектации (без делящихся материалов). Пуски торпед выполняли с подлодки одного из старых проектов, на которой специально для этих испытаний установили новый торпедный аппарат вне  прочного корпуса. Участник испытаний Ю.Ф. Тюрин рассказал:

„Загрузка торпеды в опытный аппарат не очень удобна и для личного состава лодки необычна. Шла подготовка к ответственному этапу — стрельбе на максимальную дальность. Перед загрузкой с носовой части торпеды нужно было снять предохранительный колпак весом более 10 кг. Матрос, снимавший колпак, поскользнулся, потерял равновесие и упал между корпусом лодки и причалом. Колпак догнал его в воздухе и ударил по голове. Расстояние между корпусом ПЛ и причалом около 1,5 метров. Матроса не видно. На какое-то время все растерялись. Первым пришёл в себя и принял решение В. Воронин, участник испытаний от организации — разработчика торпеды. Не снимая сапог и тёплой куртки, он прыгнул с пирса, нашёл под водой матроса и вытолкнул его на поверхность. Обоих подняли из воды, обсушили. Дальше подготовка к стрельбе шла нормально. Заключительный пуск был удачным, торпеда прошла заданную дистанцию, все параметры торпеды и боевой части в контрольной комплектации были в норме“.

Первая атомная подводная лодка начала эксплуатироваться на Северном флоте с 1958 года. Однако ядерные боевые части на неё, как и на дизельные лодки, до поры до времени не выдавались по условиям безопасности.

Министр обороны маршал Советского Союза Р.Я. Малиновский впервые дал разрешение на выдачу на корабли пяти торпед с АСБЗО только в конце 1962 года, после успешного проведения учений ВМФ под условными наименованиями „Радуга“ и „Коралл“. На Северном флоте по одной торпеде погрузили на дежурные подводные лодки: атомную проекта 627а и дизельную проекта 641. На Тихоокеанском флоте аналогичная выдача состоялась на две лодки проекта 613 и одну проекта 641. Торпеды с АСБ30 находились в носовых нижних торпедных аппаратах.

С флотов неоднократно поступали предложения хранить торпеды с ядерными БЗО не в аппаратах, а на стеллажах в первых отсеках подлодок, чтобы иметь полноценный залп торпед с обычными БЗО.

Действительно, в войну на Северном флоте все атаки с выпуском шести торпед были успешными, из 71 атаки подлодок с выстрелом четырёх торпед неуспешными были только две. И конечно, при использовании обычного оружия торпеды с АСБЗО в аппаратах становились помехой для полноценного залпа.

Шестое и Минно-торпедное управления ВМФ подробно изучали возможность хранения ядерного оружия на стеллажах. Часть проектов отпала сразу ввиду того, что первые отсеки были жилыми. В надводном кораблестроении накоплен большой опыт хранения боезапаса в погребах. Для ядерного оружия такой способ в мирное время наиболее приемлем, но реализовать его на подводных лодках достаточно сложно. Подобие погреба торпедного боезапаса создали на лодках проекта 705, но система автоматического управления перемещением торпед в первом отсеке оказалась довольно сложной, и при малочисленном экипаже побоялись хранить торпеды с АСБЗО на стеллажах на этом проекте лодок. На весах „боеготовность — безопасность“ предпочтение, безусловно, отдали последней.

Основное преимущество хранения АСБЗО в торпедных аппаратах — безопасность при пожаре на лодке. А пожары, к сожалению, бывают. Достаточно вспомнить гибель новейшей подводной лодки „Комсомолец“ в 1989 году.

В центральном аппарате ВМФ заняли твёрдую позицию: для безопасности ядерного оружия его хранение на стеллажах в отсеках подводных лодок не разрешать. Более того, ядерщики строго следили за тем, чтобы торпеды с ЯБП никогда не вынимались из торпедных аппаратов при нахождении лодки в море.

В истории советского подводного кораблестроения был один проект, когда по условиям непотопляемости проектантам пришлось носовой отсек делить на два с неравноценным способом хранения торпед. В первом отсеке торпеды находились на стеллажах в сборе, а во втором без БЗО (не позволяла длина отсека). В этом случае БЗО хранились отдельно в погребе. Пристыковывали их в первом отсеке после расхода части торпед. Проект не был реализован, но он показывает, что сама идея отдельного хранения ядерных БЗО торпед не такая уж отвлечённая.

Нахождение торпед с АСБЗО в торпедных аппаратах гарантирует безопасность оружия при пожарах, но чревато последствиями при столкновениях кораблей, а также навигационных авариях. Столкновения случаются чаще всего с американскими подлодками, осуществляющими слежение за нашими ракетными лодками.

Ядерные боевые зарядные отделения торпед, как и заряды к ним, непрерывно совершенствовались. Связано это в основном с тем, что увеличивалась дальность стрельбы торпедами и требовалось повысить мощность зарядов для компенсации ошибок стрельбы прямоидущих торпед по движущейся цели. С повышением мощности зарядов увеличивалось и их заглубление, а это усложняло проведение испытаний БЗО торпед. Эти испытания (ЯБП без делящихся материалов) проходили на озере Иссык-Куль. Так, в новом изделии предусмотрели срабатывание на большой глубине. Характер заглубления торпед на большие глубины ранее не изучался, однако его знание было очень важным. Дело в том, что стрельба торпедой с ЯБП также производится в упреждённое место цели (расчётную точку прицеливания), при этом время движения торпеды на горизонтальном участке и на участке заглубления является важнейшим компонентом расчёта.

В целях определения параметров заглубления торпед с ЯБП была разработана всплывающая комплектация БЗО, в котором на заданной глубине выпускались надуваемые сжатым воздухом резиновые мешки, чем достигалась положительная плавучесть торпеды (обычные ПЗО для этих условий не годились). Конструктор такого уникального БЗО — Виктор Пирогов (брат капитана 1 ранга Владимира Пирогова).

Хотя этап испытаний был заводской, разработчики изделия и его корпуса в силу ряда причин обратились к начальнику 6-го Управления ВМФ с просьбой назначить председателем межведомственной комиссии по испытаниям представителя ВМФ. Просьба была удовлетворена, и председателем комиссии назначили Ю.Ф. Тюрина. Об этих испытаниях он рассказал:

„Программа предусматривала пуск торпеды с уникальным БЗО в глубоководном районе озера. Это потребовало организации целой экспедиции с плавучим стреляющим стендом, авиационным обеспечением, поисковыми катерами, торпедоловом. Ранним утром вышли с базы, пришли в район стрельбы, вызвали самолёт. Погода хорошая, видимость по докладу воздушного наблюдателя отличная. Состоялся пуск. Самолет повёл торпеду, поисковые катера пошли по торпедному следу. С самолёта сообщили, что торпеда прошла заданную дистанцию, заглубилась и пропала из вида. Летчик покружил — покружил, сколько мог по запасу топлива, и ушёл на аэродром. Ждём в районе заглубления 20 минут, 30 — торпеда не всплывает. Корабли обеспечения повернули в базу, остался катер с комиссией на борту. Ждем ещё 10 минут, надежда тает, настроение упало до нуля — торпеда потеряна (средств её поиска и подъёма с такой глубины нет), дорогостоящий пуск впустую. В.Ф. Пирогов, он же заместитель председателя комиссии, потерял всякую надежду на всплытие торпеды и предлагает прекратить поиск. Председатель принимает решение продолжать искать. Только на 47 минуте недалеко от катера с шумом всплывает торпеда. Однако первоначальный восторг сменяется беспокойством. Подойти вплотную к торпеде и провести её строповку долго не удаётся — мешают резиновые мешки и волна. Один из мешков повреждён, торпеда теряет плавучесть. Председатель комиссии с ключом в зубах прыгает в воду, заводит строп, уже у борта катера закрывает клапан стравливания воздуха из мешков. Торпеду надёжно стропят и вытаскивают из воды председателя комиссии. Благополучно пришли в базу. Расшифровали информацию. Для разработки правил стрельбы торпедами с ЯБП она очень ценна“.

С принятием на вооружение дальноходных торпед с ядерными боеприпасами резко возросла эффективность торпедного оружия при нанесении удара по кораблям в ордере с сильным противолодочным охранением.

Первый ядерный боеприпас для торпедного оружия в СССР создали на два года раньше, чем в США. Выходы в море кораблей с ядерными торпедами разрешили в середине 62-го года. Таким образом, от первого подрыва ядерного заряда торпеды до первого выхода на боевую службу подводных лодок прошло десятилетие освоения промышленностью и флотом морского ядерного оружия.

0

21

Меня спасла водородная бомба

Интервью газеты "Век" с В.Л. Гинзбургом

Один наш известный физик рассказывал, как единственный раз в жизни побывал в коммунизме. Это была поездка в США вместе с Виталием Лазаревичем Гинзбургом. Знаменитого академика встречали, как живого классика, легенду. Казалось, он только подумает, а американцы уже исполняют. Гинзбург счи¬тается основоположником многих направлений современной физики, его имя — одно из самых цитируе¬мых в разных областях науки. Он обладает, кажется, всеми мыслимыми регалиями: лауреат самых престижных премий, член наиболее авторитетных иностранных академий. Научный семинар Гинзбурга уже почти полвека остается уникальным в своем роде.

Введение

— Виталий Лазаревич, работа физика, а тем более теоретика, для простого читателя — заумь, дебри. Он вряд ли представляет, зачем изучать, к примеру, нейт¬ронные звезды или сегнетоэлектрики. Но почему в длин¬ном перечне наиболее важных своих работ вы не упоминаете водородную бомбу? Академик Сахаров говорил, что именно вам принадлежит одна из двух идей, благодаря которым и стало реальностью советское термоядерное оружие. Значение этой работы способен оценить любой, даже далекий от науки человек.

— В 1948 году группа академика Тамма была привлечена к работам по водородной бомбе. Мы вели исследования параллельно с коллективом, возглавляемым академиком Зельдовичем.

"Бомба" в жизни мне здорово помогла. В то время я был обвинен в низкопоклонстве и космополитизме — преклонении перед зарубежной наукой. Думаю, мне вообще не сносить бы головы, но повезло — призвали делать оружие, важное для государства. И это несмотря на то, что жена по нелепейшему обвинению находилась в ссылке.
Для Сталина, когда "прижимало", "мозги" были важнее идеологии. Впрочем, довольно скоро, опять же из-за жены, меня вывели из группы. Но главное, что борцы с космополитизмом от меня отстали.

В курсе вы или нет, как попал к нам Андрей Дмитриевич Сахаров? Ему негде было жить, и директор нашего Физического института Сергей Иванович Вавилов сказал: "Включите Сахарова в группу, может, под это дело выбьем ему комнату".

Андрей Дмитриевич придумал конструкцию бомбы, так называемую "слойку", которая сжимает "горючее" и инициирует взрыв, а я — это самое "горючее". И хотя уже после смерти Сталина за эту работу я получил Госу-дарственную премию, но с научной точки зрения она все же не слишком высокого уровня. В общем, повезло.

Говорят,  выдающимся  математиком  надо родиться. А как становятся физиками-теоретиками! Вы были в детстве вундеркиндом?

— Нет. Если честно, даже был туповат. В 15 лет мучительно выбирал жизненный путь. От семьи особой помощи не было. Мать умерла, когда мне было 4 года, отец старше меня на 53 года, наукой он не интересовался. К счастью, еще в школе появилась тяга к физике. Но на физфак МГУ поступил только со второго раза.

А физиком-теоретиком я стал случайно. Конечно, был отличником, но у меня плохие математические способности. Считал, что с такой "математикой" теоретик из меня никакой, поэтому решил заниматься оптикой. И вот у меня родилась идея, с которой пришел к Игорю Евгеньевичу Тамму, который преподавал на физфаке. Знаменитый ученый отнесся к умозаключениям вчерашнего студента с неподдельным интересом.

Он заразил меня, страдающего комплексом неполноценности, своим энтузиазмом. Я был окрылен, начал новую жизнь.

Урок Тамма — самый главный в моей жизни. Понял, как важна для начинающих благожелательная поддержка, форма взаимоотношений. Когда после Тамма я возглавил теоретический отдел Физического института, стремился сохранить эту атмосферу. За все годы здесь никогда не было склок, случая, чтобы кто-то из руководителей подписался под чужой работой. И Тамм, и другой мой учитель Ландау иногда отказывались ставить фамилию, даже если их вклад в исследования был существенным и они, по сути, имели на это право. Надеюсь, меня не смогут в этом упрекнуть, ведь большинство моих работ написано без соавторов.

Сегодня, когда многие ученые стремятся на Запад, из 70 сотрудников теоретического отдела лишь несколько в длительных командировках. Конечно, зарубежный институт предлагает приличные деньги, но за все надо "расплачиваться": работать на шефа, делать его тему. У теоретиков ФИАНа всегда действовал негласный закон: творческая свобода без каких-либо условий и ограничений. Каждый вправе выбирать любую тему, даже если руководитель относится к ней прохладно.

Ландау смеялся над словом "ученый"

— Другой ваш учитель, Ландау, — человек совсем иного склада, нежели Тамм. Он был яркой, неординарной лично-стью, о нем написано, пожалуй, больше, чем о любом другом физике. Чем лично для вас он был интересен?

— Не буду повторять общеизвестное, что это выдающийся Ученый и Учитель с большой буквы. Помню, сам Дау смеялся над словом "ученый": "Кот ученый — я понимаю, а просто ученый — это что?" Лучше уж "научный работник", "физик".

Близко общаясь с Ландау, я много думал о его феномене, о пределах возможностей человека, об огромных резервах мозга. И еще необычность Ландау проявлялась, если можно так выразиться, в его биологии. Поражала его физическая хрупкость, ведь он не мог поднять более 10 кг. Это сыграло роковую роль в катастрофе, погубившей Ландау. При столкновении автомобилей яйца, лежавшие в машине, где ехал физик, остались совершенно целыми, он же оказался буквально разбит.

Ландау был резким, мог обидеть человека. Помню, пару раз он меня, как говорится, "бил мордой об стол". Но я понимал, что это не ругань начальства, не желание унизить. Просто Ландау не считался с правилами поведения. Кстати, оба раза по существу вопросов он был прав. И еще с Дау невозможно было спорить. Допустив ошибку, он никогда явно этого не признавал, а просто тут же менял мнение. Мне хотелось насладиться радостью "победы" над Учителем, поэтому несколько раз во время спора брал с него "расписки" — фиксировал его позицию и просил завизировать.

Многие считают, что Гинзбург, или, как его зовут в институте, ВЛ, давно претендует на Нобелевскую премию, но мешает задиристый, независимый характер. Скажем, когда целыми институтами подписывали письма, где клеймили сотрудника его отдела, предателя родины Сахарова, Гинзбург категорически отказался ставить под "коллективками" свою фамилию. Когда стали раздаваться голоса, что Сахаров отошел от научной работы и его надо лишить звания академика, именно отдел инициировал публикации статей опального ученого. Или такой незначительный, но очень характерный эпизод. На представительном академическом форуме Гинзбургу при большом стечении публики от имени Президента Академии вручили пригласительный билет на банкет. ВЛ выпалил: "Идиоты, сегодня матч Бразилия-СССР".

— В среде физиков Вас с юмором иногда называют последним динозавром, диплодоком нашего времени, имея в виду универсализм. Говорят, что нет области теоретической физики, которой бы вы не занимались: сверхпроводимость, астрофизика, квантовая электродинамика, общая теория относительности. Как удается совместить, казалось бы, несовместимое?

— Одно из условий успеха в науке — широта взглядов. Нередко бывает, что какая-то ассоциация или информация совсем из другой области порождает идею и становится определяющей для всей последующей жизни.

Многотемье я не считаю ни плюсом, ни минусом. За быстрый переход от одной темы к другой приходится платить. Наверное, постоянная концентрация на одной проблеме могла бы привести к большей глубине. Но универсальных правил и рецептов нет.

— Многих интересует, как совершаются открытия. Менделеев увидел таблицу во сне. Советский физик Аркадий Мигдал рассказывал, что надо довести себя до состояния почти транса или экстаза. А как это происходит у вас?

— Увы, мне ничего выдающегося не приснилось, в транс себя не вводил. Когда был моложе, использовал метод "мозгового штурма". Давал себе полчаса, чтобы придумать какой-то новый эффект. И иногда удавалось. Конечно, это были не выдающиеся озарения, но вполне приличные идеи. Вообще великим ученым себя не считаю.

— Ландау очень увлекался классификацией великих физиков. Есть у вас подобный рейтинг?

— На первое место ставлю Эйнштейна, затем Ньютона, Галилея, Бора, Максвелла. Эйнштейн — это что-то фантастическое, он занимает первое место не только в истории науки, но и во всей культуре человечества. Уважение вызывают его человеческие качества, гражданская позиция.

И еще поражает, как эксперт патентного бюро, который трудился по восемь часов шесть дней в неделю, мог в 1905 году создать одну за другой специальную теорию относительности, теорию квантов и теорию броуновского движения.

Эйнштейна ставил на первое место в своей классификации и Ландау. Кстати, я никогда не спрашивал его, какую строчку он отводил мне. Считал бестактным, а может, боялся получить "бесклассную" оценку.

Коллеги отмечают фантастическую работоспособность ВЛ, у него около 400 научных публикаций. Говорят, что одной теории сверхпроводимости хватило бы, чтобы навсегда вписать его имя в историю науки. Уравнение Гинзбурга-Ландау и критерий Гинзбурга в теории фазо-вых переходов едва ли не самые цитируемые в разных областях теоретической физики. Он стоял у истоков радио-и гамма-астрономии, науки о происхождении космических частиц, объяснил на основе квантовой теории эффект Вавилова-Черенкова, за который советские ученые получили Нобелевскую премию, разработал теории ферромагнетиков, сверхтекучести, внес большой вклад в теорию "черных дыр".

Наша наука в ужасающей ситуации

— XX век был веком науки, основой мировоззрения — безоглядная вера в прогресс. Сегодня многие, в частности, представители интеллигенции, обвиняют науку во всех грехах, называют виновницей экологического, энергетического, духовного кризисов. Как вам такие утверждения?

— Категорически не согласен. Именно науке удалось решить основные биологические и жизненные проблемы людей. Только один пример: в Древнем Риме средняя
продолжительность жизни — 27 лет, а сейчас — около 70.

Жизнь стала во много раз удобней и безопасней. Другое дело, что современный человек видит перед собой не безмятежную "зеленую лужайку", а новые проблемы. Кому-то мерещатся апокалиптические картины, катастрофы, потопы. И находят виновного — науку. Но не она виновата, что ее достижения порой используются во вред. Это проблема общества, его нравственности. Выход из кризисов может предложить только наука. Опыт человечества показывает: надеяться больше не на что.

— Сегодня познание Вселенной, фундаментальных законов мироздания поглощает фантастические суммы, например сверхмощные ускорители обходятся в миллиарды долларов. Звучат голоса, что надо умерить аппетиты физиков, удовлетворяющих любопытство за счет человечества.

— Раскрытие наиболее сокровенных тайн Природы сегодня стоит весьма дорого. Однако только так и можно совершить прорывы к принципиально новым знаниям, которые многократно окупаются. А вот что должно действительно возмущать человечество, так это вбухи¬вание гигантских сумм в ракеты, боеголовки, химическое оружие!

— Говорят, в СССР была великая наука. Но есть и иное мнение. Если учесть, что в ней работали 25 % всех ученых мира, а 80% разработок ориентировано на оборонную тематику, окажется, что ее кпд крайне низок. А сегодня раздаются голоса, что академия самоустранилась от проблем общества, не высказывается по наиболее больным вопросам. Или это несправедливые упреки?

— Да, у советской науки был оборонный крен, но там, где безграмотные большевики не мешали работать, был достигнут мировой уровень, а где-то превзойден. Прежде всего имею в виду физику.

Не согласен, что академия устранилась от проблем общества, хотя, конечно, могла быть более активной. Но поймите, российская наука сейчас в ужасающей ситуации. Назову лишь зарплату научного работника: академик — 4 тысячи рублей, доктор наук — 2 тысячи, кандидат — вообще мизер. Естественно, что люди смотрят за рубеж. Особенно тревожит молодежь. Я возглавляю кафедру в физтехе, так вот, более половины выпускников уезжает. По сути, куем кадры для США.

На научных семинарах вижу, как снизилась активность, в глазах нет прежнего горения. В чем дело? Не знаю. Может, причина в том, что физика потеряла престиж в обществе. Нет ощущения, что творишь что-то великое.

Нас объявили "держимордами"

— Причиной кризиса науки называют недостаток финан-сирования. Но только ли в этом дело? По сути, ничем закончились попытки ее реформировать. Давно предла-гается для привлечения молодежи в науку интегрировать институты и вузы, как это сделано в США, где львиная доля исследований выполняется в университетах.

— Конечно, в работе академии немало недостатков, но считаю, что ситуация улучшится только при общем подъеме экономики в стране. Тогда на науку появится спрос. А организаторские меры, реформаторство играют второстепенную роль, нередко приносят больше вреда, чем пользы.

Разобщение науки и образования сложилось в России исторически еще со времен Ломоносова. Но теперь все ломать, реорганизовывать было бы вредно. Все не так печально, ведь наши ведущие ученые преподают в вузах, привлекают студентов к научной работе. Было бы у молодежи желание...

— Вы немало сил потратили на борьбу с лженаукой. Но сколько ученые ее ни развенчивают, она, кажется, неистребима. А может, она помогает людям жить в этом рациональном мире и следует простить людям эту слабость?

— Категорически не согласен. Тот, кто всерьез верит в гороскопы и прочую чепуху, может испортить себе жизнь. Пропаганда бредовых представлений уводит людей от подлинной картины мира.

— У нас нередко лженаукой объявляют не только астрологию и телепатию, но и исследования серьезных ученых. Так можно с водой и младенца выплеснуть...

— "Революционеры" от лженауки твердят, что их идеи подвергаются гонениям, вспоминают Коперника и Галилея, преследования генетики и кибернетики. Но все это происходило в несвободных обществах. Сейчас полная свобода мнений, обмена информацией. Ее оборотная сторона — буйный расцвет лженауки. Чтобы ей противостоять, в академии создана комиссия, членов которой ваши собратья по перу объявили чуть ли не "держимордами", преграждающими дорогу современным Эйнштейнам. Журналисты не представляют, что ученые понимают под лженаукой. Это утверждения, противоречащие установленным научным данным. Яркий пример — торсионные поля, под которые ловкачи выудили у государства огромные деньги. Однако любые самые экстравагантные теории, неверность которых не доказана, лженаукой не являются. Скажем, общая теория относительности — отнюдь не канонизирована, в частности, ее критикует академик Логунов, пытаясь построить свою альтернативную теорию. Я уверен, что она неверна, но пока это не доказано, ее нельзя называть лженаукой.

— Вы прожили большую и интересную жизнь. Хотелось бы что-то в ней изменить?

— У меня других талантов, кроме как к физике, не было, и если бы начать жизнь сначала, выбрал бы науку. Что изменить? За последние годы многое передумал. Считаю, что главная опасность для России и всего мира — фашисты и большевики. Последние во главе с Лениным оболванивали народ, затопили страну кровью. Когда-то я этого не понимал, по молодости вступил в партию. Извиняет одно: это было в 1942 году, когда немцы стояли на Волге.

— А нынешние реформы вы поддерживаете?

— Конечно, сейчас много уродливого, но наше время не сравнить с дикой несвободой и произволом тоталитарного общества.  С другой стороны, сегодня надо обуздать всю ту сволочь, которая обворовывает страну и народ. Если бы реформы начали проводить более компетентные люди, многое было бы иначе.

Я не считаю себя компетентным, чтобы рассуждать об устройстве общества. Скажу только, что у меня внутреннее предубеждение против частной собственности. Но, очевидно, это стремление заложено в природе человека.

Привилегии в России — это святое?

— Став в 1989 году депутатом Верховного Совета СССР, вы оказались в комиссии по привилегиям. Почему?

— Комитета по науке тогда не существовало и меня пригласили в комитет по этике. Но его возглавлял человек, не признающий теорию относительности. Как с ним иметь дело? Примаков, возглавлявший одну из палат, попросил меня: займитесь привилегиями. С чего начать? Пошел в гараж родной академии. Ужас! У всех членов президиума — персональные машины. В Англии на все правительство 20 машин, в США — 50. У нас в
стране их имеют сотни тысяч чиновников. Несколько раз ходил к Президенту РАН, писал записки — бесполезно. Привилегии в России — святое. Неистребимое.

С этим уродством сталкивается каждый человек. Сейчас, когда здоровье начало шалить, прочувствовал безобразное состояние академической медицины. Но "верхушку" академии это не волнует, она вся лечится в "кремлевке". Говорил об этом на общем собрании — бесполезно.

— Каково место искусства в вашей жизни?

— К искусству равнодушен. Правда, что-то из живописи и скульптуры нравится. Дружил с великолепным мастером Вадимом Сидуром. Читаю мемуары и публицистику. Только что закончил книгу о Горьком, где описаны мерзости того времени. Недавно прочел воспоминания Александра Яковлева "Омут памяти".

— Как проводите свободное время?

— Единственное увлечение — рыбалка. Много лет с женой ездили на озера в Карелию. Личный рекорд — 4-килограммовый судак. Над этой страстью подшучивал Ландау — якобы Вольтер говорил: "На одном конце — червяк, на другом конце — дурак". Почему Вольтер, до сих пор не знаю.

— В заключение хотелось бы вернуться к физике. Сегодня считается, что она уже все открыла, ее "золотой век" прошел. Согласны?

— Не все так однозначно. Фундамент современной физики заложен в начале XX века плеядой великих ученых. Уже к 30-м годам в основном он был тот же, что и сегодня. Выражаясь высокопарно, невероятный энтузиазм физиков стимулировался не только интересом к тайнам природы, но и общечеловеческим значением проблемы. Ведь исследования атомного ядра обещали огромные перспективы во всех сферах науки.
Но вот великое дело сделано. Передовой фронт физики ушел далеко вперед и находится в области элементарных частиц. Стоящие перед учеными новые задачи очень сложны и важны для развития науки. И все же я уверен, что это направление физики не будет играть для общества той роли, как изучение атома и атомного ядра, электронов.
Сейчас наступил век биологии, где ситуация очень напоминает 20-е годы атомной физики. Мы являемся свидетелями вступления в какой-то новый героический период. На горизонте маячат существенное продление жизни, создание новых видов растений и животных, наконец, клонирование. В общем, физика как наука "номер один" уступает место биологии. Я смотрю на эту перспективу без сожаления, а с пониманием.

— И самое последнее. Если бы внук попросил у вас единственный совет, что бы вы сказали?

— Недавно в Америке родились мои правнучка и правнук, которых, как ни горько признавать, вероятно, никогда не увижу. Уже трудно летать через океан. Что посоветовал бы? Никогда не заниматься бизнесом, торгашеством, а посвятить себя чему-то творческому — науке, искусству. А вот прислушались бы? Сомневаюсь. У каждого своя жизнь...

Отредактировано skroznik (2019-10-08 12:16:55)

0

22

skroznik
Вот такие цитаты:
«Я возглавляю кафедру в физтехе, так вот, более половины выпускников уезжает. По сути, куем кадры для США.»
« Недавно в Америке родились мои правнучка и правнук...»

0

23

natalia-ai написал(а):

skroznik
Вот такие цитаты:
«Я возглавляю кафедру в физтехе, так вот, более половины выпускников уезжает. По сути, куем кадры для США.»
« Недавно в Америке родились мои правнучка и правнук...»

Это так - я на Физтехе бываю регулярно.
Важно не столько количество уезжающих, а то что уезжают лучшие.
После всего этого горько слушать путинские сказки о том что у нас создано... "не имеющих аналогов в мире".
Речь мартовского кота перед выборами... - даже не знаю на кого это рассчитано - похоже он наш народ вообще за дебилов принимает.

Отредактировано skroznik (2019-10-08 13:56:54)

0

24

skroznik написал(а):
natalia-ai написал(а):

skroznik
Вот такие цитаты:
«Я возглавляю кафедру в физтехе, так вот, более половины выпускников уезжает. По сути, куем кадры для США.»
« Недавно в Америке родились мои правнучка и правнук...»

Это так - я на Физтехе бываю регулярно.
Важно не столько количество уезжающих, а то что уезжают лучшие.
После всего этого горько слушать путинские сказки о том что у нас создано... "не имеющих аналогов в мире".
Речь мартовского кота перед выборами... - даже не знаю на кого это рассчитано - похоже он наш народ вообще за дебилов принимает.


Давай так - что из перечисленного в марте 2018г  Путиным не существует или не работает?
И будь ласков, назови хоть ОДИН существующий аналог за рубежом, хоть где.
А потом поговорим, кто у нас дебил.

0

25

Из книги "Из истории становления квантовой механики" Евгения Берковича.

Перед прорывом

К середине 1920-х годов квантовая физика находилась в глубоком кризисе. В основе этого раздела науки об атомах и молекулах лежала гипотеза Макса Планка о квантах света, высказанная в 1900 году, планетарная модель атома, предложенная Эрнестом Резерфордом в 1911 году, и постулаты Нильса Бора, сформулированные в 1913-м. Ведущие физики уже не сомневались, что модель Бора — Зоммерфельда, с которой поначалу было связано столько надежд, не позволяет решать сложные задачи исследования микромира. Модели атомов с несколькими электронами давали результаты,не совпадающие с данными экспериментов. Исследователи в попытках рассчитать орбиты электронов внутри атома сталкивались с огромными техническими трудностями, громоздкими математическими вычислениями, что не приводило к желаемому результату.Сложно было объяснить, почему частота испускаемого света отличалась от частоты вращения электрона по своей орбите. Квантовая физика больше напоминала искусство, чем науку. Конкретные задачи ученые решали, делая те или иные допущения, опираясь на собственную интуицию и на философский принцип соответствия Нильса Бора, а не на единый формализм теории, который еще не был построен.

Совместная статья Макса Борна и Вернера Гейзенберга о спектрах атома гелия, простейшего после водорода элемента в Периодической системе Менделеева, опубликованная в 1923 году, заканчивалась грустным признанием: «Сравнение <теоретических и экспериментальных данных> показывает, что результат нашей работы полностью отрицательный. Более того, последовательный квантово-механический расчет в проблеме атома гелия ведет к неверным значениям энергии» (Kleinknecht, 2017 стр. 43).

О том же сообщал Гейзенберг другу Вольфгангу Паули в феврале 1923 года: «Мне кажется, что результат весьма плох для наших прежних представлений: необходимо вводить совершенно новые гипотезы — или новые квантовые условия, или видоизменять механику» (Cassidy, 1995 стр. 189).

А в марте того же года еще более резко: «В принципе, мы оба убеждены, что все существующие модели атома гелия так же неверны, как и атомная физика в целом» (Kleinknecht, 2017 стр. 43).

Тупиковость существовавших подходов к познанию строения атома осознавал и Макс Борн, написавший в июне 1923 года в одной научной статье: «Сейчас требуются не столько новые в привычном смысле слова физические гипотезы, сколько основательная перестройка всей системы понятий в физики» (Cassidy, 1995 стр. 189).

То же предлагал Макс Борн в своих лекциях по атомной механике, которые он читал студентам в 1923/24 учебном году. Нужна новая наука, которую он назвал «квантовой механикой», способная разрешить все накопившиеся противоречия. Борн говорил, что новая наука должна внести в атомную физику квантовую дискретность. Скачки электронов из одного стационарного состояния в другое не должны постулироваться «из головы», а обязаны вытекать из самой теории. Непрерывность процессов в классической физике должна быть заменена дискретностью микромира (Cassidy, 1995 стр. 212). Эта идея оказалась близкой и Вернеру Гейзенбергу, очень интенсивно работавшему в те годы как в Гёттингене с Борном, так и в Копенгагене с Бором. В письме другу Паули от 9 октября 1923 года Вернер писал: «Модельные представления принципиально имеют только символический смысл, они являются классическими аналогами „дискретной“ квантовой теории» (Cassidy, 1995 стр. 213).

Напряженность в среде физиков нарастала. Как часто бывает, когда многие недовольны сложившимся положением вещей,то тут то там возникают предложения,где искать выход. Особенно богатым на такие предложения стал 1924 год.Искры новых идей вспыхивали в Париже, Копенгагене, Гёттингене…

Модель Бора — Зоммерфельда позволяла довольно точно рассчитать положение спектральных линий излучаемого света, но не давала правильных результатов при оценке их интенсивности. Вернер Гейзенберг как раз и искал подходящие формулы для интенсивности линий спектра простейшего атома водорода, но ничего не получалось. Подход, предложенный Бором и развитый затем Зоммерфельдом, предполагал расчеты возможных орбит, по которым движутся электроны в атоме. Зная параметры орбит электронов, можно было бы вычислить и характеристики излучаемого или поглощаемого света при переходе электронов с одной орбиты на другую.Но трудности встречались на обеих стадиях: расчеты орбит приводили к немыслимо сложным вычислениям, а полученные при этом характеристики спектров сильно отличались от опытных данных. Гейзенберг сам потом вспоминал: «Я увяз в непролазных дебрях сложных математических формул, из которых не находил никакого выхода. Однако в итоге этой попытки у меня упрочилось мнение, что не следует задаваться вопросом об орбитах электронов в атоме и что совокупность частот колебаний и величин (так называемых амплитуд), определяющих интенсивность линий спектра, может служить полноценной заменой орбитам. Во всяком случае, эти величины можно было как-никак непосредственно наблюдать» (Гейзенберг, 1989 стр. 188–189).

Как выглядят электроны в атоме и что представляют их орбиты, Вернер не раз обсуждал еще в студенческие годы с Вольфгангом Паули в аудиториях Мюнхенского университета. Не по годам мудрый Паули, всего на год старше Гейзенберга, уже тогда утверждал, что «электроны никак не выглядят» (Fischer, 2015 стр. 38). Теперь эта мысль стала доходить и до Вернера. Ни электроны, ни их орбиты внутри атома недоступны непосредственным наблюдениям. Так, может быть, и не нужно тратить силы, чтобы рассчитывать ненаблюдаемые орбиты? Ведь даже если в будущем и появятся тончайшие измерительные средства, позволяющие проводить такие наблюдения, построенная на них теория, скорее всего, даст результаты, далекие от экспериментальных данных.

Отказ от вычисления траекторий электронов в атоме означал коренную смену образа мыслей, или, как сейчас говорят, смену парадигмы мышления физиков. Сделать такой революционный шаг удается немногим. Гейзенбергу удалось.

Только наблюдаемые величины

Смене парадигмы часто помогает смена обстановки. Уехать из ставшего уже привычным Гёттингена Вернера заставила болезнь: в начале лета 1925 года его замучила так называемая сенная лихорадка, своеобразная аллергическая реакция на цветочную пыльцу: лицо отекло, стало трудно дышать. Врачи настоятельно советовали на время сменить климат. Макс Борн дал своему ассистенту отпуск на четырнадцать дней, и Гейзенберг уехал приходить в себя на скалистый остров Гельголанд (Helgoland) в Северном море, подальше от цветущих лугов и лесов Нижней Саксонии.

В 1925 году, когда молодой приват-доцент Гейзенберг приехал в Гельголанд лечиться от сенной лихорадки, сотни любителей островного отдыха заполняли отели и пансионы, чтобы наслаждаться чистым морским воздухом, принимать целительные ванны и другие медицинские процедуры. Кстати,тогда, как и сейчас, на острове было запрещено не только автомобильное, но и велосипедное движение. Из механических средств передвижения действует только лифт, поднимающий с пляжа на Оберландтех отдыхающих, для которых подъем по лестнице из нескольких сотен ступеней слишком труден.

Из воспоминаний Гейзенберга: «По прибытии на Гельголанд я, наверное, производил очень плачевное впечатление со своим распухшим лицом, ибо хозяйка, у которой я снял комнату, сказала, что я, видно, накануне крепко с кем-то сцепился, но уж она-то обязательно приведет меня снова в порядок. Моя комната находилась на втором этаже ее дома, расположенного высоко на южном берегу этого скалистого острова так, что из окон открывался великолепный вид на нижнюю часть города, лежащие за ним дюны и море. Сидя на балконе, я не раз имел повод задуматься над замечанием Бора о том, что при взгляде на море человек словно впитывает крупицу бесконечности» (Гейзенберг, 1989 стр. 189).

О пребывании на Гельголанде можно судить по более поздним письмам, интервью и воспоминаниям Гейзенберга. Так, своему ученику и другу Карлу Фридриху фон Вайцзеккеру Вернер рассказывал: «Я, собственно, почти не спал. Треть дня я проводил вычисления по квантовой механике, треть дня я карабкался на скалы, и треть дня я учил наизусть стихи из „Западно-восточного дивана”» (Fischer, 2002 S. 61).

Кроме ежедневных прогулок и купания, ничто не отвлекало Вернера от работы, и она продвигалась быстрее, чем в Гёттингене. Взятый за основу принцип использовать только наблюдаемые в эксперименте величины стал приносить плоды. Пользуясь им, Гейзенбергу удалось отбросить математический балласт, создававший прежде непреодолимые трудности, и найти простую математическую формулировку поставленной им задачи. Если бы Вернер был знаком с трудами самобытного философа Российской империи XVIII века Григория Сковороды, то с полным основанием мог бы применить к себе его максиму: «Слава Тебе, Господи, что Ты создал все сложное ненужным, а нужное несложным».

Строя свою теорию атомных процессов, Гейзенберг сопоставил с каждой наблюдаемой величиной типа частоты излучаемого (поглощаемого) света или интенсивности спектральных линий набор комплексных чисел, зависящих от времени, и построил для них уравнения, которые должны были заменить уравнения классической физики. Наглядность классических построений, опиравшихся на ненаблюдаемые величины, он отбросил, но формальную структуру новых уравнений Гейзенберг выбрал по аналогии с классической теорией.При этом условия излучения перестали определяться постулатами Бора, а естественным образом вытекали из новой теории. Молодому теоретику удалось встроить знаменитый боровский принцип соответствия в основание теории, чтобы исследователям не нужно было каждый раз изобретать новый способ его использования. Построение Гейзенберга начинало все более и более походить на самостоятельную законченную научную теорию, а не на смесь науки и искусства, какой была «старая квантовая физика». Главную идею нового подхода Вернер сформулировал в письме Паули, написанном буквально через несколько дней после возвращения из Гельголанда в Гёттинген: «Принцип таков: в расчете какого-либо количества, такого как энергия, частота и так далее, можно устанавливать отношения только наблюдаемых величин» (Carretero, 2015 стр. 84).

Единственное, что слегка смущало Вернера, было необычное правило перемножения новых наборов чисел, которое он был вынужден ввести для законченности теории. Согласно этому правилу, произведение двух сомножителей зависело от их порядка. Привычный для действительных чисел закон о независимости произведения от порядка сомножителей в его построении перестал действовать. Но Гейзенберг посчитал, что дальнейшее развитие теории справится с этой проблемой.

«Умри и стань (другим)»

Чем дальше развивалась его модель,тем ясней становилось, что получается стройная теория, в которой все меньше остается места для произвольных построений.Теория становилась красивой, а это в глазах Гейзенберга было свидетельством ее правильности.Но оставался один важный оселок, на котором проверялась истинность физической модели: в ее рамках должен был выполняться закон сохранения энергии.Как и Эйнштейн, Гейзенберг не сомневался в том, что это является необходимым условием любой физической теории, претендующей на истинность. Для простейшего осциллятора, который Гейзенберг взял в качестве примера для своих вычислений, факт сохранения энергии при квантовых переходах проверялся прямым расчетом. Но Вернер так волновался, что постоянно допускал ошибки в вычислениях. Он вспоминал: «Когда относительно первых членов закон сохранения энергии действительно подтвердился, мною овладело такое возбуждение, что в последующих вычислениях я постоянно делал ошибки. Было поэтому уже три часа ночи, когда передо мной лежал окончательный результат расчетов. Закон сохранения энергии сохранял силу для всех членов, а поскольку все это получилось как бы само собой, так сказать, без всякого принуждения, — я уже не мог более сомневаться в математической непротиворечивости и согласованности наметившейся тут квантовой механики» (Гейзенберг, 1989 стр. 190).

Когда уже на рассвете стало ясно, что построения Гейзенберга непротиворечивы и самодостаточны, т. е. не требуют применения уравнений классической физики, у создателя новой теории чуть не случился нервный срыв. Несмотря на простоту рассмотренного примера, Вернер понял, что предлагаемый им подход открывает новый путь к тайнам микромира. Эмоции переполняли молодого исследователя, которому шел только двадцать четвертый год. Вот его слова: «В первый момент я до глубины души испугался. У меня было ощущение, что я гляжу сквозь поверхность атомных явлений на лежащее глубоко под нею основание поразительной внутренней красоты, и у меня почти кружилась голова от мысли, что я могу теперь проследить всю полноту математических структур, которые там, в глубине, развернула передо мной природа. Я был так взволнован, что не мог и думать о сне» (Гейзенберг, 1989 стр. 190).

Понятно, что ему было не до сна.Нужно было физической активностью снять нервное напряжение, и Вернер решился на отчаянную авантюру: попытался взобраться на неприступную скалу, которую и при свете дня с опаской обходил стороной.Но то, что казалось невозможным днем, удалось совершить в предрассветных сумерках. Сказалось немыслимое возбуждение, пригодились и навыки альпиниста и скалолаза: «…я вышел в уже начинавшихся рассветных сумерках из дома и направился к южной оконечности острова, где одиноко выступавшая в море скала-башня всегда дразнила во мне охоту взобраться на нее. Мне удалось это сделать без особых трудностей, и я дождался на ее вершине восхода солнца» (Гейзенберг, 1989 стр. 190).

Никакой драматург не выдумает более эффектной сцены: ночь озарения на Гельголанде завершается восходом солнца над морем, и встречает рассвет, сидя на вершине скалы, возвышающейся над морским простором, юный автор, ставший сегодня основоположником новой науки.Недаром Вернер на Гельголанде учил наизусть стихи Гёте из «Западно-восточного дивана». В том романтическом состоянии духа, в котором он встречал рассвет на скале у моря, наверняка в памяти всплывала строка из стихотворения этого сборника «Святая тоска» («Selige Sehnsucht»): «Умри и стань (другим)» («Stirb und werde»). Он и стал другим, первым из людей на Земле заглянув внутрь атома, открыв его законы и похоронив попытки использовать классическую физику для описания квантовых явлений. Старая квантовая теория умерла, да здравствует новая наука — квантовая механика!

Правда, это название окончательно закрепится чуть позже, когда к прорыву Гейзенберга подключатся его коллеги из Гёттингена Макс Борн и Паскуаль Йордан. А на Гельголанде, подарившем Германии слова ее гимна, а всему человечеству величественную науку о микромире, в июне 2000 года открыт памятный камень в честь 75-летия со дня озарения Гейзенберга.

На бронзовой пластине, укрепленной на камне, стоящем на краю Оберланда, можно прочитать такие слова: «В июне года 1925 здесь на Гельголанде 23-летнему Вернеру Гейзенбергу удался прорыв в формулировании квантовой механики, основополагающей теории научных законов атомарного мира, которая радикально повлияла на представление человека о физике».

Литература

1. Carretero, Juan Antonio Caballero. Танец электронов. Паули. Спин. Наука. Величайшие теории: выпуск 48. Пер. с итал. М.: Де Агостини, 2015.
2. Cassidy, David. Werner Heisenberg. Leben und Werk. Heidelberg, Berlin, Oxford: Spektrum Akademischer Verlag, 1995.
3. Fischer, Ernst Peter. Werner Heisenberg — ein Wanderer zwischen zwei Welten. Berlin: Springer Spektrum, 2015.
4. Fischer, Ernst Peter. Werner Heisenberg. Das selbstvergessene Genie. München: Piper Verlag, 2002.
5. Kleinknecht, Konrad. Einstein und Heisenberg. Begründer der modernen Physik. Stuttgart: Verlag W. Kohlhammer, 2017.
6. Гейзенберг, Вернер. Физика и философия. Часть и целое. М.: Наука. Главная редакция физико-математической литературы, 1989.
7. Lemmerich, Jost. Aufrecht im Sturm der Zeit. Der Physiker James Frank. 1882-1964. Berlin: Verlag für Geschichte der Naturwissenschaften und der Technik, 2007.

Отредактировано skroznik (2019-10-08 17:09:03)

0