ПолитФорум ватников России и зарубежья

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Из истории науки

Сообщений 61 страница 85 из 85

61

Вы вместо того, чтобы базар пустой базарить, называйте конкретные факты.
Такой-то лабораторией, тогда-то, такой-то камень, такого-то размера.
Есть такая неамериканская лаборатория, опубликовавшая такие сведения?

0

62

#p182092,Герцен написал(а):

Вы вместо того, чтобы базар пустой базарить, называйте конкретные факты.
Такой-то лабораторией, тогда-то, такой-то камень, такого-то размера.
Есть такая неамериканская лаборатория, опубликовавшая такие сведения?

Дружище, эта тема обсасывалась десятилетия, всё об исследованиях камней давно известно, невежественные последователи секты "американцы на Луне не были" давно посрамлены.
Ну, право, лично я даже не собираюсь тратить на подобные обсуждения время.

0

63

#p182095,condor написал(а):

всё об исследованиях камней давно известно

Где?
Ну дайте адрес сайта.
Или вы не знаете, но свято уверены?
Ну, так ещё бы! Великая Америка превыше всего и вне подозрений.

0

64

Я вам выше уже дал сайт лаборатории хранения лунного грунта, где постоянно работают учёные многих стран мира. Нет никаких секретов - результаты публикуются в специализированных научных журналах, тоже несекретных.
Вы хоть один научный журнал читали?
Если бы читали, то и не просили бы ссылки на них.
По вам же невооружённым взглядом видно что вы читатель жёлтой литературы - у вас ошибка на ошибке сидит в ваших утверждениях.

Отредактировано skroznik (2019-12-08 00:12:31)

0

65

#p182047,Герцен написал(а):

вам пишут русским по белому.
Щепотки, которые привозят автоматические станции, американцы раздают. Исследуйте на здоровье. Потому что они действительно с Луны.

Вы элементарный неуч.
Американцы ни разу не привозили лунный грунт в автоматическом режиме!

Вы же элементарнейших вещей не знаете.
И что вы с таким упорством тут доказывание? - свою необразованность?
В обоз.

0

66

#p182262,skroznik написал(а):
#p182047,Герцен написал(а):

вам пишут русским по белому.
Щепотки, которые привозят автоматические станции, американцы раздают. Исследуйте на здоровье. Потому что они действительно с Луны.

Вы элементарный неуч.
Американцы ни разу не привозили лунный грунт в автоматическом режиме!

Вы же элементарнейших вещей не знаете.
И что вы с таким упорством тут доказывание? - свою необразованность?
В обоз.

Блин, камрад, неужели вам не надоело спорить с невеждами? )
Лучше, поведайте нам о новейших исследованиях космоса - уж очень у вас интересно это получается.

0

67

И действительно, коллеги, не отвлекайтесь.
Продолжайте дальше рассказывать об успехах голливудской киностудии.
Здесь она впереди планеты всей безусловно!

0

68

#p182307,Герцен написал(а):

И действительно, коллеги, не отвлекайтесь.
Продолжайте дальше рассказывать об успехах голливудской киностудии.
Здесь она впереди планеты всей безусловно!

Спасибо вам за ваше великодушное напутствие.
С вашего позволения позволю себе даже несколько расширить ваше мировоззрение:

Земля-то, оказывается, плоская

"Наше Общество Плоской Земли — не партизанская, некоммерческая и несектантская организация, чья деятельность посвящена улучшению понимания природы реальности через вопросы патафизики, эмпирические исследования и обмен идеями".


PS Некоторые американцы уже доказывают что полет Гагарина - это все съемки МОСФИЛЬМА... - как и крымский мост.

Отредактировано skroznik (2019-12-08 20:57:35)

+1

69

50 лет «Размышлениям…» Андрея Сахарова о прогрессе, мире и свободе

22 июля 1968 года одна из самых влиятельных в мире газет New York Times опубликовала статью советского физика Андрея Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». Огромный по газетным масштабам текст занял три полные страницы (более 40 машинописных). Сопровождал публикацию комментарий, озаглавленный «Искренний советский ученый» и собравший немногие открытые сведения об авторе.

Публикация стала мировым событием. До конца 1968 года текст «Размышлений…» опубликовали на Западе еще несколько десятков раз и в том же году успели издать отдельной книгой. Введение и обширные комментарии (по объему — больше текста Сахарова) написал видный журналист Гаррисон Солсбери [1]. Рассказав много интересного о России, он сообщил, что советская научно-техническая интеллигенция — «во многих отношениях самая влиятельная группа в советском обществе», поскольку именно она сделала страну ракетно-ядерной державой, запустила первого человека в космос, создала огромный научно-образовательный и промышленный потенциал. Так думал и Сахаров, прежде чем убедился, что руководителей страны не интересует мнение высших научных экспертов на крутом повороте гонки вооружения. Отправным пунктом размышлений и непосредственной причиной беспрецедентного выступления Сахарова было появление нового -противоракетного — оружия и безуспешная попытка довести до Политбюро суть совершенно новой угрозы, но в силу секретности причину эту он в своей статье не раскрыл. Документы, рассекреченные после смерти Сахарова, показали обоснованность его тревоги и странную, на первый взгляд, связь проблемы противоракет с защитой прав человека [2].

Шагнув из совсекретного советского ВПК на авансцену мировой политики, Сахаров презрел все неписанные советские правила. Это не только возмутило власть имущих, но и очень удивило знавших его с давних студенческих лет и близких коллег. Поступок никак не соответствовал его внешнему облику немногословного, малообщительного, погруженного в свои мысли теоретика.

Рассекречивание биографии Сахарова началось после краха советской власти, когда открылись архивы и разомкнулись уста свидетелей и соучастников. И стало ясно, что сенсационный поступок 1968 года был не экзальтированной выходкой, а результатом его склада личности, интеллектуальной эволюции и конкретных обстоятельств.

Недавно «Первый (в мире?) сериал для смартфонов» 1968.digital показал серию, посвященную Сахарову [3]. В смартоболочку авторы вложили старый лубочный образ смарт-физика-грешника, который раскаялся и на миру, слегка юродиво, искупал грехи. Согласно смартфильму, «Сахаров был увлечен своей работой, решая интересные ему научные проблемы и не задумываясь о том, сколько людей может убить его творение», и лишь к 1968 году «приходит в ужас от того, что его изобретение может уничтожить весь мир». Если бы авторы прочли хотя бы воспоминания Сахарова, они ужаснулись бы собственному недопониманию.

И Сахаров, и Виталий Гинзбург, и их учитель Игорь Тамм с полной отдачей работали над термоядерной бомбой не потому, что при этом решали «интересные научные проблемы». Науку, как ее понимали все трое, — открытие законов природы — там не двигали. Проблема была инженерно-физической.

«Главным для меня и, как я думаю, для Игоря Евгеньевича и других участников группы было внутреннее убеждение, что эта работа необходима». А стремились они укрепить «мощь страны, чтобы обеспечить для нее мир после ужасной войны». Так Сахаров написал тридцать лет спустя, в годы Горьковской ссылки, давно уже видя страну, мир и себя по-новому, и завершил объяснение словами: «Именно потому, что я уже много отдал этому и многого достиг, я невольно, как всякий, вероятно, человек, создавал иллюзорный мир себе в оправдание».

Далеко не у всякого хватает духу осознать иллюзорность своих представлений, даже если жизнь тыкает носом в нестыковки. Еще труднее, осознав, изменить свой жизненный путь. Сахарову не раз приходилось принимать подобные решения, и он следовал очень простому рецепту: «как подсказывают разум и совесть. И Бог вам судья — сказали бы наши деды и бабушки». Ответственность перед столь высокой судебной инстанцией освобождает от излишнего почтения к любому земному начальству.

Приведу лишь два примера, чтобы восполнить лубок смартфильма.

«Какие моральные и политические выводы следует сделать из приведенных цифр?»

В 1955 году после успешного испытания поворотной «третьей идеи» [4] руководитель испытаний маршал Неделин устроил банкет и предоставил первый тост произнести Сахарову. 34-летний физик предложил «выпить за то, чтобы наши изделия взрывались так же успешно, как сегодня, над полигонами и никогда — над городами. За столом наступило молчание, как будто я произнес нечто неприличное. Все замерли».

Паузу маршал прервал похабно-богохульным анекдотом по мотивам молитвенных слов «направь и укрепи» и предложил выпить «за укрепление».

«Прошло много лет, — писал Сахаров, — а до сих пор у меня ощущение, как от удара хлыстом… Мысли и ощущения, которые формировались тогда и не ослабевают с тех пор, вместе со многим другим, что принесла жизнь, в последующие годы привели к изменению всей моей позиции».

Два года спустя научный руководитель ядерного проекта Курчатов предложил Сахарову написать статью о так называемой «чистой» — чисто термоядерной — бомбе, у которой, как писали в американской прессе, нет радиоактивных осадков, и, стало быть, ее испытания и даже применения более приемлемы морально: «Я должен был объяснить, что это на самом деле не так. Таким образом, первоначальная цель статьи была — осудить новую американскую разработку, не затрагивая „обычного“ термоядерного оружия. То есть цель была откровенно политической, и поэтому присутствовал неблаговидный элемент некоторой односторонности».

Размышляя над этой конкретной проблемой, Сахаров количественно оценил неизбежное радиоактивное загрязнение атмосферы при взрыве даже идеально «чистой» термоядерной бомбы и, соответственно, человеческие жертвы, связанные с воздействием дополнительной радиации (каждая мегатонна «требовала» 10 тыс. жертв): «К 1957 году общая мощность испытанных бомб уже составляла почти 50 мегатонн (чему, по моей оценке, соответствовало 500 тыс. жертв!)…» И физик задал гуманитарный вопрос: «Какие моральные и политические выводы следует сделать из приведенных цифр?»

Большинство его коллег-бомбоделов и руководителей ВПК считали, что мировая политическая «игра» стоит этих незначительных жертв. А Сахаров приводил разные — «ненаучные» — доводы против. В частности, такой: «Две мировые войны тоже добавили менее 10% к смертности в ХХ веке, но это не делает войны нормальным явлением».

Кроме статьи для научного журнала, Сахаров «по просьбе Курчатова написал статью для широкой публикации. Она была переведена на английский, немецкий, французский, испанский и японский языки и опубликована в издаваемых советскими посольствами и пропагандистскими службами журналах». Но не на родине. Зачем было возбуждать антиядерные страхи у советских людей?!

1967.non-digital&non-fction

Почему гуманитарный физик не ушел от военно-промышленных дел к чистой науке, по которой скучал и которой с конца 1950-х годов уделял всё больше внимания? «Отец советской водородной бомбы» ощущал личную ответственность за важную и (взрыво) опасную часть жизни государства. Он знал, что пользуется уважением у руководителей ядерного проекта и руководителей страны и, значит, может влиять на принятие важных решений. И действительно, в 1963-м он инициировал заключение договора о прекращении всех, кроме подземных, ядерных испытаний, что сняло и проблему радиоактивного отравления атмосферы. Хрущевское разоблачение преступлений сталинизма было главным источником доверия к нему Сахарова, но не мешало возражать руководителю страны в конкретных военно-научно-политических ситуациях.

После выхода Хрущева на «пенсию союзного значения» возникла такая военно-научно-политическая ситуация, которую Сахаров оценил как чрезвычайную и требующую от него действий.

10 января 1967 года президент США Линдон Джонсон в своем послании к Конгрессу «О положении страны» обратился к СССР с предложением установить двусторонний мораторий на разворачивание систем противоракетной обороны. Научные руководители обоих советских ядерных центров академики Юлий Харитон и Евгений Забабахин, как и Сахаров, считали, что это предложение соответствует интересам страны, и сообщили свое мнение руководству. Однако в июне 1967-го посетивший США советский премьер-министр Косыгин публично отверг предложение США, а тем самым и мнение Харитона и Забабахина. Косыгин был вовсе не самый тупой из советских руководителей, и Сахаров, всего лишь заместитель Харитона, но зато «отец водородной бомбы», 21 июля 1967 года служебно-секретной почтой направил в Политбюро обстоятельное (секретное) послание, обосновывая необходимость «поймать американцев на слове» и принять их предложение о двустороннем моратории на стратегическую ПРО. В послании он объяснял парадоксальный, на первый взгляд, факт: разворачивание оборонительной ПРО значительно повышает угрозу возникновения мировой ядерной войны [2]. Советские политбюрократы, однако, письмо Сахарова также проигнорировали. И лишь после этого физик решил обратиться напрямую к стране и миру о нависшей угрозе. В мае 1968-го он закончил первую версию «Размышлений…», с которой, благодаря КГБ, познакомились советские руководители. А уже 1 июля президент США объявил о соглашении с СССР начать переговоры об ограничении ПРО. Поэтому автор вступительного комментария к «Размышлениям…» в New York Times предположил: «Д-р Сахаров и другие, кто разделяет его взгляды, возможно, убедили советских руководителей включиться в обсуждение с США наступательных и оборонительных ракетных систем» [5].

Почему возмутительно открытое выступление Сахарова в самиздате оказалось более убедительным для советских руководителей, чем деловито-четкие доводы в его девятистраничном секретном письме за год до того (тем более, что к письму он приложил совершенно несекретную рукопись научно-военно-популярной статьи о том же для «Литературной газеты», которую, напомню, называли «Гайд-парк при социализме»)?

Знакомясь со стенограммами заседаний Политбюро и с уровнем тамошних обсуждений, трудно представить, что члены Политбюро достали из архива письма Сахарова, Харитона и Забабахина и заново вдумались в них. Легче вспомнить сцену одобрения проекта ПРО, которая завершилась поцелуем большого начальника [2]. Язык, которым Сахаров объяснял проблему в своем письме в Политбюро, и четко-деловой, и популярный, был не самым подходящим для советской политбюрократии. Их язык сочетал официальные советские штампы с шутками, сдобренными народным матерком, как у маршала Неделина.

Особый талант требовался, чтобы уметь разговаривать со «старшими товарищами», как называл кремлевских вождей Пётр Капица. Курчатов умел, и, доживи он до 1967 года (до своих шестидесяти четырех), возможно, донес бы до советских вождей парадоксальную истину, открытую его физиками в проблеме ПРО: средство обороны может «успешнее» привести к мировой войне, чем средства нападения. Но скорее он просто сумел бы надавить на кремлевских деятелей своим государственно зафиксированным авторитетом.

Подобный авторитет был и у трижды Героя Соцтруда Сахарова, и, скорей всего, именно этот авторитет сработал, когда в Кремле согласились на переговоры с США. Когда члены Политбюро узнали, что уравновешенный, спокойно-уверенный академик Сахаров отважился на возмутительную выходку — вышел из секретного привилегированного мира ВПК «на улицу», обратился к народу в самиздате, до них, вероятно, дошло, что только очень серьезная причина могла толкнуть его на это.

На заседании Политбюро 30 марта 1972 года

Почитаем (когда-то сов. секретную) «рабочую запись заседания Политбюро» от 30 марта 1972 года [6]. Заседание было посвящено, словами генсека Брежнева, «затемненной деятельности, которая ведется за спиной рабочего класса, трудового крестьянства и нашей интеллигенции, ведется против их интересов, против интересов нашего социалистического государства и нашей партии». Ведется «небольшим кругом лиц» (в котором оказался и Сахаров), хотя «народ наш предан партии, народ наш трудолюбивый и честный. Он впитал в себя идеи Ленина, идеи партии, и с этими идеями, и с этим великим знаменем Октября он прошел трудный, но славный путь».

По словам одного члена Политбюро, Сахаров «группирует вокруг себя людей. Хотя и небольшая эта группа, но она вредная». Другой член сказал, что «агитировать Сахарова, просить его — время прошло». Но третий член (и, по совместительству, глава советского «парламента») возразил: «Что касается Сахарова, то я считаю, что за этого человека нам нужно бороться. Он другого рода человек. Это не Солженицын. Об этом, кстати, просит и т. Келдыш. Всё же Сахаров трижды Герой Социалистического Труда. Он создатель водородной бомбы».

В 1968-м, когда Сахаров, еще не приписанный ни к какой «вредной» группе, стукнул кулаком по столу своими самиздатскими «Размышлениями…», это могло произвести впечатление достаточно сильное, чтобы — вопреки рабоче-крестьянскому пониманию ракетно-ядерного мира — согласиться на переговоры об ограничении ПРО.

И уже одним этим Сахаров заслужил Нобелевскую премию мира, а заодно и Ленинскую премию «За укрепление мира между народами».

Айсберг холодной войны

В «Размышлениях…» Сахаров упомянул статью о проблеме ПРО, опубликованную в марте 1968 года в научно-популярном журнале Scientifc American [7].Ее автор Ганс Бете, нобелевский лауреат по физике, в прошлом — главный теоретик Лос-Аламоса, пришел к тем же выводам, что и Сахаров. Поэтому американские комментаторы «Размышлений…» имели право думать, что Сахаров просто присоединился к авторитетному мнению американского коллеги. Но в Политбюро знали, что, если бы не их запрет, популярная статья Сахарова на ту же тему и с теми же выводами могла появиться в «Литературной газете» еще в августе 1967-го. А Сахаров увидел, что научное мышление даже в сов. секретной области пришло к одинаковым выводам по обе стороны железобетонного занавеса. И, кроме того, вполне мог прийти к выводу, что предложение президента США о моратории на ПРО опиралось на мнение таких научных экспертов, как Бете.

Когда в «Размышлениях…» 1968 года Сахаров писал, что человечество оказалось «на краю пропасти», для него это было больше, чем метафора. Он, как и его американский коллега Бете, видел пропасть, в которую человечество рухнет, если хотя бы одна сверхдержава поддастся иллюзии стратегической противоракетной обороны. Сахаров в своем письме в ЦК 1967 года и его американские коллеги в статье 1968 года как раз и писали о неумолимой логике, которая превращает иллюзию стратегической безопасности в шаги к этой пропасти.

Военно-стратегическую ситуацию 1967–1968 годов можно уподобить ситуации «Титаника», представленной в знаменитом фильме. Как бы отнеслись в уютных каютах корабля к предостережениям какого-нибудь высоколобого теоретика в области айсберговедения за пару часов до исторического столкновения? Это было немыслимо и для пассажиров, и для команды.

С подобным предостережением выступили в критический момент холодной войны советские и американские физики-теоретики. Почему они видели лучше других? Потому что были профессионалами высшего ранга и потому, что профессия физика-теоретика предполагает способность мыслить о немыслимом. О скорости света, о начальном взрыве Вселенной… Как говорил физик-теоретик Лев Ландау, им иногда удается «открыть и осознать даже то, что не под силу представить».

Если Андрей Сахаров и Ганс Бете были правы в анализе мировой военно-стратегической ситуации, то в 1968 году человечество незаметно для себя отвернуло от айсберга ядерной войны. Доказать это, конечно, нелегко. И если бы команда «Титаника» была лучше подготовлена к возможности встретить айсберг, не было бы знаменитого фильма. Но потеря такого шикарного сюжета всё же ерунда по сравнению с потерей полутора тысяч жизней. О возможных потерях в мировой ядерной войне говорить вряд ли стоит…

Стоит говорить о механизме принятии стратегических государственных решений в век ракетно-ядерного и кибероружия.

Гансу Бете его страна дала возможность — без особых опасностей для него лично — довести свой анализ до сведения правительства и общества. Андрей Сахаров жил в стране, где нередко единственной возможностью было закрыть амбразуру своей грудью. Но без его поступка 1968 года лайнер человечества не очень медленно, но верно двигался бы навстречу ночному айсбергу…

Теоретик-изобретатель

У Сахарова было очень редкое сочетание двух талантов — глубокого теоретика и изобретательного инженера. Таланты эти, можно сказать, противоречат один другому. Простейшая аналогия — конструктор LEGO. Одному интересно придумывать новые элементы, а другому — что можно сконструировать из набора готовых элементов. В более серьезных делах одному интересно открывать новые явления природы, другому — на основе известных явлений изобретать гаджеты для практического применения.

Сахаровское сочетание талантов было плодотворным и в его теоретической физике, и в его инженерно-физических делах. Его творческий профиль можно назвать «теоретик-изобретатель» (тем более, что это выражение он употребил и сам).

То же сочетание проявилось в гуманитарной деятельности Сахарова, начиная уже с его «Размышлений… ». Объем этой статьи на порядок больше его письма в Политбюро, а если учесть, что в статье он не обсуждает секретные данные, то разница еще больше. В письме он говорил лишь о принципиально новом факторе мировой политики — резко возросшей неустойчивости стратегического равновесия, связанного с ПРО и с взаимным недоверием противостоящих лагерей. И обосновывал конкретное военно-политическое решение — мораторий на развертывание стратегической ПРО. Отказ кремлевских руководителей даже обсудить ситуацию стал для него началом размышлений о причинах столь опасного механизма (не)принятия важнейших государственных решений. Результат анализа Сахарова-теоретика: главная причина — подавление интеллектуальной свободы. Что это такое, сформулировала и провозгласила Всеобщая декларация прав человека, принятая ООН еще в 1948 году: «Каждый человек имеет право на свободу убеждений и на свободное выражение их; это право включает свободу беспрепятственно придерживаться своих убеждений и свободу искать, получать и распространять информацию и идеи любыми средствами и независимо от государственных границ».

Сахаров лично убедился в отсутствии такой свободы в СССР. Даже для столь ответственного человека, как триждыгеройский академик, и даже на секретном уровне.

И Сахаров-изобретатель придумал, как можно способствовать такой свободе, тем самым уменьшая глубину взаимного недоверия, чреватого ракетно ядерным самоубийством человечества. Своей статьей он хотел начать широкое обсуждение обнаруженной грозной проблемы. Вовсе не претендуя на окончательную истину, он подчеркнул во введении, что статья «носит дискуссионный, спорный во многом характер и призывает дискутировать и спорить», а заключение таково: «С этой статьей автор обращается к руководству нашей страны, ко всем гражданам, ко всем людям доброй воли во всем мире. Автор понимает спорность многих положений статьи, его цель — открытое, откровенное обсуждение в условиях гласности».

В статье два раздела: «Опасности» (первая из которых «Угроза термоядерной войны») и «Основа надежды». В публикации New York Times редакция добавила такие заголовки газетных страниц:

   * «Текст эссе российского физика-ядерщика, призывающий к советско-американскому сотрудничеству» (Text of essay by Russian nuclear physicist urging Soviet-American cooperation),

   * «Необходимы совместные действия двух стран для предотвращения опасностей, стоящими перед человечеством» (Joint action by two nations viewed as essential to avert perils facing mankind),

   * «Основа надежды — в сближении социалистической и капиталистической систем» (Basis for hope seen in rapprochement between socialist and capitalist systems).

О «Размышлениях…» Сахаров позже писал: «Я оцениваю сейчас это произведение как эклектическое и местами претенциозное, несовершенное („сырое“) по форме. Тем не менее основные мысли его мне дороги. В работе четко сформулирован представляющийся мне очень важным тезис о сближении социалистической и капиталистической систем, сопровождающемся демократизацией, демилитаризацией, социальным и научно-техническим прогрессом как единственной альтернативе гибели человечества».

В самой статье помимо слова «сближение» Сахаров применял и слово «конвергенция», сделав оговорку, что употребляет «термин, принятый в западной литературе, однако… придавая этому термину социалистический и демократический смысл».

Некоторые почитатели и ненавистники Сахарова хвалят и ругают его за примыкание к «теории конвергенции», придуманной западными политологами (ничего не понимающими в советско-социалистических реалиях). Как биограф Сахарова, могу сказать, что нет никаких свидетельств, что он знакомился с «западной литературой» такого рода. Это было не его чтение. О «теории конвергенции» он, как и все советские люди, узнал из разоблачительных статей-лекций советских пропагандистов. Слово «конвергенция» означало для него лишь то, что оно означает в общенаучной лексике, т. е. попросту «сближение», «схождение».

«Размышления…» содержат идеалистически-социалистические чувства, унаследованные Сахаровым прежде всего от своего любимого учителя Тамма, который стал социалистом еще до революции, когда был членом партии меньшевиков-интернационалистов. Но это нисколько не мешало обоим критически оценивать реалии советского «социализма». Сахаров не был комсомольцем, а когда в 1949 году получил от генерала (представителя ЦКГБ в ФИАНе) приглашение вступить в партию, отвечал так: «Я сказал, что сделаю всё, что в моих силах, для успеха нашей работы, так же как я пытаюсь это делать и сейчас, оставаясь беспартийным. Я не могу вступить в партию, так как мне кажутся неправильными некоторые ее действия в прошлом и я не знаю, не возникнут ли у меня новые сомнения в будущем. [Генерал] спросил, что мне кажется неправильным. Я ответил — аресты невиновных, раскулачивание».

Вряд ли этому генералу доводилось слышать подобные отказы, но Сахаров был уже автором ключевой «первой» идеи.

В 1968 году сближение систем было для Сахарова просто результатом общения, открытого обсуждения важнейших проблем на всех уровнях общественной жизни, подобно тому, как в физике контакт разнонагретых тел приводит к выравниванию их температур. Разница лишь в том, что ракетно-ядерный мир, разделенный железобетонно, обречен на самоуничтожение.

А последующие годы, продолжая размышлять о стране и мире, Сахаров пришел к выводу, что советский «социализм» степенью монополизма власти далеко опередил «монополистический капитализм», которым пугали советских трудящихся. И уподобил родную страну «гигантскому концентрационному лагерю». А что из такого общественного устройства можно позаимствовать капитализму?

Дело, за которое взялся Сахаров в 1968 году, выглядело всё более безнадежным, но он не отступился уже по глубоко моральным причинам. И его неотступность принесла ему Нобелевскую премию мира с формулировкой «за бесстрашную личную приверженность к отстаиванию фундаментальных принципов мира между людьми» и «убедительность, с которой Сахаров провозгласил, что нерушимые права человека дают единственный надежный фундамент для подлинного и устойчивого международного сотрудничества» [8].

1. Sakharov A. Progress, Coexistence, and Intellectual Freedom / With Introduction, Afterword, and Notes by Harrison E. Salisbury. W. W. NORTON, New York, 1968.

2. Горелик Г. ПРО et contra. Противоракетная оборона и права человека // ТрВ-Наука № 254 от 22 мая 2018 года.

3. 1968.digital/ru/posts/andrey-sakharov

4. Горелик Г. Загадка «третьей идеи» // ТрВ-Наука № 248 от 27 февраля 2018 года.

5. Shabad T. A Russian Physicist’s Plan: U.S.-Soviet Collaboration // New York Times, July 22, 1968, p. 16.

6. Из рабочей записи заседания политбюро ЦК КПСС 30 марта 1972 года // Кремлевский самосуд. 1994, с. 203–216.

7. Bethe H., Garvin R. Antiballistic-Missile Systems // Scientific American, 1968, March, p.21–31. Bethe H. The road from Los Alamos. New York, NY: American Institute of Physics, 1991, p. 71.

8. nobel.se/peace/laureates/1975/press.html

+1

70

Сахаров- выживший из ума старый еврей.
Уважение к нему пропало после возвращения его из Горького в Москву очевидно в отместку СССР.
Он такой словесный понос включил.

+1

71

#p188298,NiJEGOROD написал(а):

Сахаров- выживший из ума старый еврей.

Для справки из биографии Андрея Дмитриевича:
Отец, Дмитрий Иванович Сахаров, — преподаватель физики, автор известного задачника — русский, мать Екатерина Алексеевна Сахарова (ур. Софиано) — дочь потомственного военного греческого происхождения Алексея Семёновича Софиано — домохозяйка. Бабушка со стороны матери Зинаида Евграфовна Софиано — из рода белгородских дворян Мухановых.
============================================================
Более 50 лет прошло с тех пор как академик Сахаров поделился публично своим "Размышлениями..." и попал в опалу.
Целая историческая эпоха прошла и в этой эпохе имя и роль Сахарова в первых строках.
============================================================
Что меня удивляет, что водила дальнобойщик NiJEGOROD, на днях поведавший нам о гибели в ДТП своего ровесника друга-напарника, который пополнил ежегодный список из 18 тыс. смертей на дорогах России (а это 8-ой десяток в Мире), вместо того, чтобы задуматься как специалист почему у нас так все "самобытно", безаппелиционно заявляет о своем не уважению к Академику и Нобелиату.
Твое индивидуальное мнение NiJEGOROD о Сахарове, я считаю отрыжкой мракобеса,  и оно ничтожно, но в совокупности с тебе подобными, а вас  в стране 146%, т.е. вас тьма, потому  и 86 место в Мире по смертям на дорогах вполне закономерно.
Это прямая корреляция, из-за нее и  страна Россия такая "самобытная".
Но такой она будет не всегда или ее вообще не будет, вы ее просрете как коммуняги просрали СССР.

Отредактировано ТИМОФЕЙ (2019-12-29 02:18:13)

0

72

Одному не перестаю удивляться всю жизнь. Тому как люди не утруждая себя разобраться в серьезном вопросе, начинают вешать ярлыки легко и непринужденно. Все же зомбоящик - это ОЧЕНЬ сильное оружие.
Однажды сработав в каком-то вопросе ещё в советское время, он продолжает работать и сейчас... - фантастика!

Отредактировано skroznik (2019-12-29 12:23:09)

0

73

Можешь сколько угодно удивляться Тимофей моей отрыжке и самобытности. Таково моё мнение и мне было не приятно что человек так кардинально поменял своё мнение после знакомства с Е. Бонер.
А знакомство моё с ним заочное настолько близко. что просто удивительно.

Тимофей, береги себя и будь здоров.
Извини меня, что я сорвался на тебя и написал не очень хорошее пожелание,
Раскаиваюсь и искренне прошу свои извинения.

0

74

#p188527,NiJEGOROD написал(а):

Раскаиваюсь и искренне прошу свои извинения.

Поправляю "приношу".
Принимаю, но на будущее рекомендую думать и осмысливать собственные тексты, прежде чем надавить на кнопу "отправить".
Мы же все люди-человеки и не должны уподабливать себя обитателям скотного двора.

0

75

#p188298,NiJEGOROD написал(а):

Сахаров- выживший из ума старый еврей.
Уважение к нему пропало после возвращения его из Горького в Москву очевидно в отместку СССР.
Он такой словесный понос включил.

Я считаю Сахарова очень умным, честным и порядочным человеком.
Поэтому система его и отвергла.
Все вещи, которые он говорил, в том числе в качестве депутата Верховного Совета - правильные.
я не знаком с его словесным поносом, я читал и слушал его и мне было понятно, о чем он говорит.

посмотрите на съезд, посмотрите на агрессивно-послушное большинство, на Горрбачева и вальяжного Лукьянова...
посмотрите на морды в зале, на 90 % всякие профсоюзные, партийные и комсомольские работники.
посмотрите, как Сахарову не дают говорить
а говорит он между прочим о будущем развале СССР, который наступил ровно через два года

вы послушайте, ЧТО ОН говорит
спустя 30 лет все тоже самое можно сказать о нынешнем положении вещей, о стране, о народом, о властью...о русском народе, кстати
NiJEGOROD, посмотрели ?
послушали ?
с чем вы не согласны и в каком месте там понос ?
можно вообще сказать, что Сахаров СЕГОДНЯ говорит в Госдуме и в зале сидит Едро
и говорит о сегодняшних проблемах

это было в июне 1989 года
Академик Сахаров умер 14 декабря 1989

0

76

Завидная судьба. Физик А. И. Лейпунский (1903–1972)

https://i111.fastpic.ru/thumb/2020/0109/f7/8df49609c9503986a9ac5245e75e0df7.jpeg

Александр Ильич Лейпунский — физик-экспериментатор, член Украинской академии наук, лауреат Ленинской премии, Герой Социалистического Труда, кавалер трех орденов Ленина. «Он дал стране технологию не менее мощную, чем бомба, но уже созидательную — реактор на быстрых нейтронах», — говорил академик РАН Анатолий Зродников, директор Физико-энергетического института им. Лейпунского (Обнинск).

Стремительная карьера

АИЛ — так называли его сотрудники — родился в белорусском местечке. Еврей. Отец — строитель-десятник. До поступления в 1921 году в Петроградский политехнический институт АИЛ успел поработать посыльным, рабочим, помощником мастера, окончить техникум.

Его творческая деятельность началась на втором курсе, когда А.Ф. Иоффе привел шесть студентов в свою лабораторию в ЛФТИ. Закончив учебу, АИЛ остается в институте. Летом 1928-го он на средства, полученные Иоффе за консультации компании General Electric, изучает состояние немецкой науки. В октябре в составе «ленинградского десанта» приезжает в столицу Украины Харьков. Наркомтяжпром создает здесь физико-технический институт — УФТИ. АИЛ делает стремительную карьеру: главный физик — заместитель директора. В 1931 году институт по его предложению начал работать в новой области — физика ядра. Для него самого — выбор «на всю оставшуюся жизнь». В 1932-м А. И. Лейпунский, К. Д. Синельников, А.К. Вальтер и Г.К. Латышев расщепили атом, отстав от сотрудников Э. Резерфорда на полгода.

Антон Карлович Вальтер — герой студенческого фольклора. Лето 1940-го. Дом отдыха ХГУ. На нашем кусочке берега Донца оживление: Вальтер! Пристает плоскодонка с рыболовными снастями, в ней мальчик и неожиданно молодой профессор. Они одеты в холщовые штаны, на головах — соломенные шляпы (брыли). Через несколько минут — соревнование: кто дальше нырнет, быстрей проплывет, лучше прыгнет с вышки. Еще одна встреча в конце апреля 1941-го. Последний студенческий первомайский вечер. После торжественной части — художественная. Конферансье — Вальтер. Он же изображает французскую борьбу, един в двух лицах. Бурю восторга вызвала реприза: «Приближаются экзамены. Если студенты подобны неопытным пловцам, которым предстоит переплыть бурный поток, то профессора я бы уподобил оснавовцу (сотрудник «Общества спасения на водах». — В. В.), ему предстоит в одиночку спасти триста тонущих».

В 30 лет АИЛ становится директором УФТИ, сохранив руководство ядерной лабораторией. Чуть позднее избран академиком АН Украины, став самым молодым ее членом за всю — по сей день — историю академии.

Для лучшего знакомства с положением дел в ядерной физике директор проходит стажировку в Германии и Англии. В Германии по заданию наркома пригласил на работу в УФТИ нескольких видных немецких физиков. «Строить социализм?! Всегда готовы!»

У Резерфорда АИЛ провел опыты в новом перспективном направлении.

На решение немцев повлиял, видимо, и высочайший уровень проводимых здесь исследований. Теоретической «бригадой» ведал Лев Ландау. Консультантом был Георгий Гамов — идейный вдохновитель «разбивателей» атомных ядер. Здесь у коллег, в числе других, гостили будущие нобелевские лауреаты: Н. Бор, Д. Кокрофт, П. Капица, Н. Семёнов, В. Гейзенберг, П. Дирак, И. Тамм, Ф. Жолио-Кюри.

Еще одно личное воспоминание. В 1934 году столица Украины переехала из Харькова в Киев. Освободилось красивое здание в центре города — до революции Дворянское собрание. Его отдали первому в стране Дворцу пионеров. Богато оборудованный физический отдел возглавлял умница Давид Ильич Копп. Он собрал под свое крыло любителей физики, астрономии, математики.

В 1935-м в УФТИ приехали Ирен и Фредерик Жолио-Кюри. Стараниями Давида Ильича их и немца, покинувшего Германию, пригласили к пионерам. Переводил с немецкого мой товарищ, восьмиклассник Алик. Я был представлен гостю как любитель математики. Он устно и в книге почетных посетителей посоветовал заниматься теорией вероятностей. Можно посмеяться над моим тогдашним трепетом. Фредерик и его жена Ирен — живая легенда. Дочь и зять Марии Кюри! Крупнейшие исследователи атомного ядра... Нобелевские лауреаты... Но советы Жолио-Кюри опрокинула война.

Между прочим, супруги учились в необычной школе, созданной учеными Парижа для своих детей. Папы и мамы сами там преподавали. К примеру, уроки физики вел имевший мировое имя Поль Ланжевен.

Возвратившись из Европы, АИЛ сосредотачивает усилия на исследованиях механизма деления урана под действием нейтронов. Когда я шел по территории УФТИ на лекцию для школьников, то обращал мало внимания на приземистое серое здание, в котором происходили важные события.

Вскоре АИЛ вошел в Ядерную и Урановую комиссию АН СССР. Он постоянно привлекал внимание руководства к новым возможностям.

Война. Учреждения АН Украины эвакуируют в Уфу. Здесь АИЛ организует Институт физики и математики, который занимается насущными военными задачами. Переехав с институтом в Киев, он создает там отдел ядерной физики. Основная цель — получение данных для атомных технологий. Первый орден Ленина. Некоторые историки называют авторов советской атомной бомбы в следующем порядке: Курчатов, Зельдович, Лейпунский...

В течение пяти лет Александр Ильич — декан факультета и заведующий кафедрой в Московском физико-техническом институте.

Быстрые реакторы

В 1949 году АИЛ оставляет часть своих обязанностей и начинает работать заведующим научным отделом лаборатории «В» (ныне — Физико-энергетический институт в Обнинске). Названия менялись, АИЛ оставался. Главное дело — реакторы на быстрых нейтронах, они же — «быстрые реакторы» (БР), они же — реакторы-размножители.

Короткое пояснение. Ядерное оружие существовало, работали ядерные реакторы. Там и тут использовали в первую очередь уран. В природе он состоит из двух изотопов: 0,7% урана-235 и 99,3% урана-238. Их химические свойства совпадают, ядерные различны. Для зарядов и ядерного «топлива» («горючего») требовалось многократно повысить содержание урана-235, произвести «обогащение». Эти реакторы называли медленными (тепловыми).

Стимулом служило то, что в них в небольшом количестве вырабатывался искусственный элемент плутоний-239, превосходящий уран-235 как основа ядерных зарядов и способный быть ядерным горючим. Оставалось «только» извлечь его из отработанного топлива.

И.В. Курчатов, А.И. Лейпунский и другие ведущие физики предполагали возможность создания быстрых реакторов, горючим для которых сможет служить уран-238.

АИЛ независимо пришел к мысли, что БР способны производить плутония больше, чем израсходуют исходного топлива. Отсюда — размножитель, а также особый к ним интерес властей. На записку АИЛ в Совмин СССР «О системах на быстрых нейтронах» без промедлений последовала положительная реакция. Ответственность за проблему возложили на И. В. Курчатова и А. И. Лейпунского. Прямое руководство осуществлял последний.

Забегая на годы вперед, замечу, что усилия не пропали даром: первые промышленные БР и единственные, выдержавшие проверку временем, были созданы в СССР.

Обширные всесторонние знания позволили АИЛ увидеть, что ядерная часть — только малый фрагмент проблем на пути к успеху. Сотрудники не раз удивятся справедливости догадок и прогнозов АИЛ при скудости знаний тех лет.

Деление урана протекает с выделением огромной энергии. 1 г урана отвечает трем вагонам угля. Чтобы «активная зона» не расплавилась (самая частая авария реакторов), ее необходимо охлаждать. В БР реакции протекают в меньших объемах, отвести тепло сложней. Решили использовать циркуляцию жидкого металла. Начали с хорошо изученной ртути. Затем перешли к жидкому натрию. Американцы отказались от натрия после аварии на подводной лодке «Морской волк». Не справились с протечками, которые сопровождались пожарами: натрий загорается на воздухе, соприкасаясь с водой... Советские оказались упорнее. «Тем хуже для американцев». Для атомных подлодок АИЛ предложил сплав свинца с висмутом.

Один за другим создаются всё более мощные опытные реакторы, процессы в них всесторонне изучаются. «Сжигают» уран, плутоний, их комбинации. Для конструкций находят материалы, стойкие к облучению чудовищными потоками нейтронов. Шаг за шагом, год за годом. За БР-1 следует БР-2, за ним БР-5.

Под научным руководством ФЭИ, т. е. Лейпунского, работали многочисленные организации. Его рекомендации помогали находить выход из самых трудных ситуаций.

В 1960 году его исследования увенчаны Ленинской премией. Через три года он удостоен звания Героя Соцтруда.

О человеческих качествах АИЛ в воспоминаниях говорят редко. Небольшой штрих. По его замыслу параллельно реализуются два проекта. Принято решение продолжать только московский, объединив группы. Ни один человек не уехал добровольно. Только бы работать с Лейпунским!

Наряду с устремленностью на создание оружия АИЛ обдумывает варианты использования тепла, отводимого с таким трудом. Хватит обогревать реки и помогать зимнему купанию мальчишек. Настало время построить на базе БР энергоблок. АИЛ потребовал четкой формулировки технических условий. Назначили тепловую мощность 1000 МВт, выбрали место — город Актау (Шевченко) на берегу Каспия.

Но тут АИЛ делает паузу для строительства экспериментальной АЭС БОР-60 — прототипа будущей БН-350. Задержка вызвала недовольство ряда руководителей «атомного» министерства, работы остановили. Коллегия уступила после обращения А. И. Лейпунского, А. П. Александрова...

Тщательная подготовка сказалась. БН-350 служил с 1973 года 25 лет вместо расчетных 20. Он обеспечивал опреснение 120 000 м3 морской воды в сутки и давал энергию городу Актау.

Пуско-наладочные работы проходили при прямом участии научного руководства. Александр Ильич проводил на стройке много времени. До пуска он не дожил.

Под его руководством проектировали энергоблок с реактором БН-600, выбрали для него место установки — Белоярская АЭС, Урал. Пустили реактор в 1980-м. Рассекречивание открыло выдающуюся роль АИЛ в создании судовых ядерных двигателей. На околоземную орбиту были запущены десятки спутников с БР «Бук».

Немыслимая работоспособность.

Под надзором чекистов

Бросим взгляд на события, которых пока не касались.

Жизнь АИЛ показывает, что значило в те годы быть советским ученым. Рай для шарлатанов, тупиц, карьеристов. Чистилище для честных, преданных науке. Преувеличение? Посмотрим.

Лейпунского не избрали в АН СССР. Активный сторонник новых перспективных и сравнительно безопасных технологий встречал сопротивление сплоченной группы заслуженных создателей технологий старых. Памятник заслуженным — саркофаг в Чернобыле.

В 1937 году АИЛ «за пособничество врагам народа» исключен из партии и снят с должности директора. А ведь шел на сделку: подписал характеристику, где о невинно арестованном физике-теоретике говорилось, что его деятельность объективно наносила вред... Письменно и устно клеймил себя за «потерю бдительности». Мол, проглядел антисоветские группировки в институте. Не распознал шпионов в приглашенных им в УФТИ немцах. Возрадуемся, великий ученый — человек и такая же жертва, как любой другой. Счастливы те, кто не испытал, чего стоят подобные самооговоры.

14 июня 1938 АИЛ был арестован. Провел в заключении два месяца. Что его спасло? «Опала» Ежова?.. Вмешательство президента АН Украины Богомольца?.. Сила репрессий в их алогичности.

Расстрел заместителя наркома Ю. Пятакова и начальника Научно-технического сектора Н. Бухарина воодушевили обком и НКВД. УФТИ разгромлен, многие арестованы, часть расстреляна. Ландау в тюрьме. Один немец расстрелян, двое выдворены на родину. Спасибо, что выжили, написали книги об УФТИ, о допросах. Были они учеными мирового уровня.

Прекратились животворные контакты с зарубежными коллегами. Царствуют недоверие и подозрительность. Инициатива оставшихся на свободе парализована. На коне те, кто обещает успех завтра.

Великолепная обстановка для занятий фундаментальной наукой!

Степень запуганности и унижения ученых (тоже жертвы) иллюстрирует отрывок из обращения к Сталину Всесоюзной конференции по физике ядра, состоявшейся в сентябре 1937 года в Москве (пожилые с дрожью вспомнят, молодые услышат язык эпохи):

«...Успешное развитие советской физики происходит при общем упадке науки в капиталистических странах, где наука фальсифицируется и ставится на службу усилению эксплуатации человека человеком, грабительским войнам и так называемому «научному» обоснованию идеализма и поповщины.

Подлые агенты фашизма, троцкистско-бухаринские шпионы и диверсанты, выполняя волю своих хозяев, не останавливаются ни перед какой гнусностью, чтобы подорвать мощь нашей родины, вырвать у великой семьи народов СССР завоевания Великой октябрьской социалистической революции. Враги народа проникли и в среду физиков, выполняя шпионские и вредительские задания в научно-исследовательских институтах, пытаясь нарушить налаживающуюся связь с практикой и протаскивать под видом физических теорий всякий идеалистический хлам.

Сокрушительный удар, уничтожение фашистских гнезд явились ответом всех трудящихся нашей страны на гнусные преступления врагов.

...Да здравствует великий вождь!»

Вот так.

АИЛ смело принимал ответственные решения, отстаивал их, невзирая на авторитеты и должности, участвовал в рискованных испытаниях, лишь случайно избежал тяжелых последствий. Три инфаркта не в счет. Предлагали вновь подать просьбу о вступлении в партию. Нет! Только восстановление. Добился после 10 лет борьбы. Но другим спорить с обкомом и чекистами не советовал. В 60-х в ФЭИ обсуждали распространителей самиздата. Мнение АИЛ однозначно: только раскаиваться, только просить прощения и обещать всё что угодно. «В чем же... каяться?» Он развел руками. Помнил Харьков 1930-х годов. Бросим вслед ему камень?

P.S. Однажды на вопрос, чем он гордится, академик Валерий Субботин ответил: «Я считаю, что мне очень повезло в том, что я 19 лет работал с А. И. Лейпунским».

Соратники Александра Ильича в ФЭИ и в других организациях продолжают его дело.

Сбудутся ли мечты Лейпунского об энергетическом изобилии?

Немного из родословной.

[*] Родной брат — Овсей Ильич Лейпунский (1909—1990), советский физик,
     участник атомного проекта СССР.
     основоположник способа синтеза алмазов, применяемого сейчас во всем мире.
     один из создателей научно-методической базы радиометрии и дозиметрии проникающих излучений,
     совместно с Я.Б. Зельдовичем создал теорию внутренней баллистики реактивных пороховых снарядов («Катюш»),
     разработчик современных видов твердого топлива для ракет.
[*] Родная сестра — Дора Ильинична Лейпунская (1912—1977), советский физик, участник атомного проекта СССР.
      Зав. лаб. в секретном НИИ-9, где занималась технологией плутония и дозиметрами. Во ВНИИ ядерной
      геохимии и геофизики разработала метод количественного нейтронно-активационного анализа для
      разведки полезных ископаемых. Умерла от радиоактивного заражения.
[*] Жена — Антонина Фёдоровна Прихотько, советский физик. Академик АН УССР.
      Директор Физического института в Киеве.

Отредактировано skroznik (2020-02-08 15:43:00)

0

77

День в истории. 12 января: в Житомире родился космический гений

2 января 1907 года (по другим источникам 31 декабря 1906 года) в губернском городе Житомир в семье учителя русской словесности и купеческой дочери появился на свет Сергей Павлович Королёв, впоследствии – дважды Герой Соцтруда и лауреат Ленинской премии, главный конструктор первых космических аппаратов и межконтинентальных баллистических ракет.

Об отце Сергея Павловича, Павле Яковлевиче Королёве (1877-1929) известно немного, разве что тот факт, что родом он из Могилёва, и что учил гимназистов в Житомире, а потом и в Киеве. Павла Яковлевича не жаловали исследователи и журналисты ни в советское время, ни сейчас.

А вот его бывшая жена Мария Николаевна, урождённая Москаленко (1888-1980) прожила почти целый век и охотно общалась со СМИ. Вскоре после того, как П.Я. Королёв, к тому времени переехавший в Киев, был вынужден взять на иждивение овдовевшую мать и двух младших сестёр, жена ушла от него и забрала с собой сына Сергея.

13 августа 1910 года Мария Николаевна подала прошение председателю Педагогического совета Киевских Высших женских курсов о принятии на германо-романское отделение историко-филологического факультета, и была принята. Серёжу осенью 1910 года отправили в Нежин, где жил его дедушка по материнской линии Николай Яковлевич Москаленко. Отец подал заявление в Нежинский суд, чтобы ему отдали сына, но получил отказ. Официально Павел Яковлевич развёлся только в 1916 году. К тому времени его экс-жена уже жила с Григорием Баланиным, ставшим впоследствии ее вторым мужем.

В Нежине трёхлетний Сергей Королёв находился на попечении бабушки, дяди и няни. По отзывам соседей, в детстве будущий главный конструктор был красивым, шустрым, любознательным и ласковым мальчиком. Он рос среди взрослых. Друзей-сверстников у него не было. Выпускать его на улицу боялись, поскольку отец грозился увезти сына. Именно поэтому калитка усадьбы Москаленко всегда была на запоре.

4 июня 1911 года в Нежин приехал знаменитый одесский авиатор Сергей Уточкин. Бабушка и дедушка с внуком на плечах отправились на площадь смотреть полёт аэроплана. С тех пор Сергей стал мечтать о небе.

В первый же месяц Первой Мировой войны купцы Москаленко оказались разорены и в августе Серёжа вместе с бабушкой и дедушкой переехали в Киев, где они сняли в центре Киева на третьем этаже четырёхэтажного дома пятикомнатную квартиру №5.

В 1915 году Сергей поступил в подготовительные классы гимназии в Киеве, а в 1917 году пошёл в первый класс гимназии в Одессе, куда переехали мать с новым мужем. Гимназию закрыли большевики, и он получал образование дома — мать и отчим были учителями, а Г. Баланин, помимо педагогического, имел инженерное образование. В 1922-1924 гг. Королёв учился в строительной профессиональной школе, занимаясь во многих кружках и на разных курсах.

С 16 лет Сергей — лектор по ликвидации «авиабезграмотности», а в 17 — автор проекта безмоторного самолёта К-5, официально защищённого перед компетентной комиссией и рекомендованного к постройке.

В 1924 году он поступил в Киевский политехнический институт по профилю авиационной техники, где стал спортсменом-планеристом. Осенью 1926 года он перевёлся в Московское высшее техническое училище (МВТУ) имени Баумана, где получил известность как молодой способный авиаконструктор и опытный планерист.

Каждое лето он отправлялся тренироваться в Коктебель под руководством харьковского авивконструктора Степана Гризодубова. Вот как вспоминала о Королеве дочь тренера Валентина, впоследствии первая женщина — Герой Советского Союза:

«Он за мной приударял. А был в молодости красавцем и думал, что ему всё позволено. Ну и отведал моей руки. Может быть, поэтому уже в тридцатых годах выступал против моего приёма в ОСОВИАХИМ: «Баб нам не нужно!».

2 ноября 1929 года на планёре «Жар-птица» Королёв сдал экзамены на звание «пилот-паритель», а в декабре того же года под руководством Андрея Николаевича Туполева защитил дипломную работу — проект самолёта СК-4. Спроектированные им и построенные летательные аппараты показали незаурядные способности Королёва как авиаконструктора.

Но его больше заинтересовала ракетная техника после знакомства с трудами калужского учителя Константина Циолковского. С этим странным человеком он познакомился лично. Дочь Сергея Павловича Наталия так сообщала об этой встрече:

«Да, Циолковский об этой встрече не оставил записи, нет и фото. Возможно, что их не было, а возможно и другое — что они просто еще не найдены. Однако отец не только писал об этой встрече в автобиографиях, но и очень ярко рассказывал о ней дома. Меня, помню, поразило упоминание об огромных слуховых трубах ученого, о бедной обстановке, в которой тот живет, об эскизах, развешанных на стенах. Я думаю, что ему было важно лично встретиться с автором удивительной книги, самому убедиться в реальности его идей. Отец говорил: «Я ушел от него с одной мыслью: строить ракеты и летать на них».

Сергей Королёв и талантливый энтузиаст в области ракетных двигателей Фридрих Цандер добились создания в Москве с помощью Осоавиахима общественной организации — Группы изучения реактивного движения (ГИРД). В апреле 1932 года она стала лабораторией по разработке ракетных летательных аппаратов, в которой были созданы и запущены первые советские жидкостно-баллистические ракеты (БР) ГИРД-09 и ГИРД-10.

В 1933 году приказом Реввоенсовета на базе московской ГИРД и ленинградской Газодинамической лаборатории (ГДЛ) был создан Реактивный научно-исследовательский институт НК ВиМД СССР под руководством И.Т. Клеймёнова. В 1936 году Королёву там удалось довести до испытаний крылатые ракеты: зенитную — 217 с пороховым ракетным двигателем и дальнобойную — 212 с жидкостным ракетным двигателем. В его отделе к 1938 году были разработаны проекты жидкостных крылатой и баллистической ракет дальнего действия, авиационных ракет для стрельбы по воздушным и наземным целям и зенитных твердотопливных ракет.

Однако вскоре он оказался за решеткой.

Королёв был арестован 27 июня 1938 года, после ареста Ивана Терентьевича Клеймёнова и других работников Реактивного института. Следствие по делу вели лейтенанты, оперуполномоченные НКВД Быков и Шестаков.

Его обвинили по статье 58-й, по двум её пунктам: 58-7 — «Подрыв государственной промышленности…, совершённый в контрреволюционных целях путём соответствующего использования государственных учреждений и предприятий, или противодействие их нормальной деятельности» — и 58-11 — «Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений…».

Королёва обвиняли в том, что с 1935 года он проводил преступную работу по срыву отработки и сдачи на вооружение РККА новых образцов вооружения. Решением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 27 сентября 1938 года Королев был осуждён к десяти годам тюремного заключения. «Виновным себя признал, но впоследствии от своих показаний отказался», — говорится в обвинительном акте.

«Он действительно не мог широко открыть рот, и я припоминаю: когда ему предстояло идти к зубному врачу, он всегда нервничал…Королёв пишет ясно: «следователи Шестаков и Быков подвергли меня физическим репрессиям и издевательствам». Но доказать, что Николай Михайлович Шестаков сломал челюсти Сергею Павловичу Королёву, я не могу. К сожалению, никто этого уже не сможет доказать. Даже доказать, что ударил, — нельзя. Что просто толкнул. Вновь повторю: я ничего не могу доказать, нет в природе этих доказательств. Я могу лишь попытаться увидеть. Никаких других свидетельств, подтверждающих то, что на допросах Королёву сломали челюсть, нет», — вспоминала супруга авиаконструктора Нина Ивановна

Журналист Ярослав Голованов писал: «В феврале 1988 года я беседовал с членом-корреспондентом Академии наук СССР С.Н. Ефуни. Сергей Наумович рассказывал мне об операции 1966 года, во время которой Сергей Павлович умер. Сам Ефуни принимал участие в ней лишь на определённом этапе, но, будучи в то время ведущим анестезиологом 4-го Главного управления Минздрава СССР, он знал все подробности этого трагического события.

— Анестезиолог Юрий Ильич Савинов столкнулся с непредвиденным обстоятельством, — рассказывал Сергей Наумович. — Для того чтобы дать наркоз, надо было ввести трубку, а Королёв не мог широко открыть рот. У него были переломы двух челюстей».

После заключения в Бутырке и новочеркасской пересыльной тюрьме 21 апреля 1939 года конструктор попал на Колыму, где c 3 августа находился на золотом прииске Мальдяк Западного горнопромышленного управления и был занят на так называемых «общих работах».

«В ноябре 1944 года, когда он впервые после освобождения приехал в Москву. До шести утра рассказывал бабушке и маме о допросах, судах, тюрьмах, лагере, “туполевской шараге”… А когда выговорился, попросил: “Больше никогда не спрашивайте. Хочу все забыть как страшный сон”. Золото не любил до конца жизни. Не раз повторял: “Я ненавижу золото”», — рассказывала дочь, Наталия Сергеевна.

Пока Королев писал письма, требуя пересмотра дела и возвращения к работе, на воле его мать делала возможное и невозможное, чтобы вернуть сына. Ей удалось связаться с депутатами Верховного Совета СССР и Героями Советского Союза, летчиками Михаилом Громовым и летчицей Валентиной Гризодубовой. Они не побоялись написать запросы в НКВД. Королева отзывают из лагеря на дополнительное следствие.

«В 1939 году Серёжку отправили в лагерный прииск Мальдяк, что под Магаданом. Тогда мы с Мишей Громовым спасли Королёва. Добились его перевода сначала в ЦКБ-29 НКВД, в Туполевскую бригаду, затем — в Казань, на должность Главного конструктора по лётным испытаниям. Летом 1944 года его досрочно освободили», — рассказывала впоследствии Валентина Гризодубова.

Приговор от 27 сентября 1938 года был отменён, и дело передавалось на новое рассмотрение. Королёв 23 декабря 1939 года был направлен с прииска Мальдяк в распоряжение Владлага и потом в Москву на пересмотр дела.

По дороге с прииска он заболел и оказался в лазарете. Он опоздал в Магадане на последний пароход «Индигирка» перед закрытием навигации. Это спасло Сергея Павловича от смерти — пароход затонул вместе с экипажем и пассажирами в Японском море во время шторма, погибло около 700 человек. Это чудо предопределило и запуск первого спутника, и полёт Гагарина…

В 1942 году Королёва из туполевской «шарашки» перевели в другое КБ тюремного типа — ОКБ-16 при Казанском авиазаводе № 16 (ныне — Открытое акционерное общество «Казанское моторостроительное производственное объединение» /ОАО КМПО/), где велись работы над ракетными двигателями новых типов с целью применения их в авиации. В 1944 г. Королев попадал под амнистию. 27 июля он досрочно был освобожден из заключения, а 10 августа получил справку о досрочном освобождении и снятии судимости. Реабилитация последует только в 1957 г., за полгода до запуска Первого искусственного спутника Земли.

Вскоре после войны англичане продемонстрировали запуск немецкой ракеты «Фау-2» (пуск осуществляли немецкие специалисты). По указанию руководства Королёв приехал на этот пуск под чужой фамилией в форме капитана-артиллериста Советской Армии. При этом его забыли снабдить фронтовыми наградами, что вызвало повышенный интерес английской разведки. С тех пор он стал самым засекреченным ученым Советского Союза.

Дважды ему доводилось встречаться со Сталиным.

«В 1947 году. Отца предупредили, чтобы он был предельно краток. Небольшую папку с листами доклада забрали у входа. Впрочем, все необходимые данные он помнил наизусть.

Отец рассказывал, что, когда он поздоровался, Сталин ответил, но руки не подал. Медленно ходил по кабинету, покуривая свою знаменитую трубку. Слушал молча, иногда тихо задавал вопросы. Поразила его компетентность. Отец не знал, одобряет ли Сталин то, что он говорил. Главный конструктор надеялся на поддержку и не ошибся. Через два года они встретились еще раз. Речь шла уже о создании ракетно-ядерного щита страны. Игорь Васильевич Курчатов доложил о готовящемся испытании первой советской атомной бомбы, отец — о ходе подготовки к испытаниям ракеты Р-2», — рассказывала дочь Королева.

По воспоминаниям авиаконструктора Леонида Кербера, отбывавшего с ним срок в туполевской шарашке, Королёв был скептик, циник и пессимист, абсолютно мрачно смотревший на будущее. «Хлопнут без некролога», — была любимая его фраза.

Вместе с этим есть высказывание лётчика-космонавта Алексея Леонова: «Он никогда не был озлоблен… Он никогда не жаловался, никого не проклинал, не ругал. У него на это не было времени. Он понимал, что озлобленность вызывает не творческий порыв, а угнетение».

Распоряжением Совета Министров СССР от 24.04.1950 было создано ОКБ-1 НИИ-88 МВ СССР, а его начальником и Главным конструктором стал Королёв. В сентябре 1953 года он вступил в КПСС.

В 1956 году под руководством С.П. Королёва была создана двухступенчатая межконтинентальная баллистическая ракета Р-7 с отделяющейся головной частью массой 3 тонны и дальностью полёта 8 тыс. км. Ракета была успешно испытана в 1957 году на построенном для этой цели полигоне №5 в Казахстане (нынешний космодром Байконур). Для боевого дежурства этих ракет в 1958-1959 годах была построена боевая стартовая станция (объект «Ангара») в районе посёлка Плесецк (Архангельская область, нынешний космодром Плесецк). Модификация ракеты Р-7А состояла на вооружении РВСН СССР с 1960 по 1968 годы.

4 октября 1957 года был запущен на околоземную орбиту первый в истории человечества искусственный спутник Земли.

«Он был мал, этот самый первый искусственный спутник нашей старой планеты, но его звонкие позывные разнеслись по всем материкам и среди всех народов как воплощение дерзновенной мечты человечества», — сказал позже Королёв.

А дальше его КБ стало генератором всех космических побед. За подготовку первого полёта человека в космос С.П. Королёв был вторично удостоен звания Героя Социалистического Труда (Указ не публиковался в прессе). Его статьи выходили под псевдонимом «проф. К. Сергеев».

«В день, когда Москва встречала первого космонавта, Главный конструктор даже не смог попасть на Красную площадь. Вместе с женой он встречал Гагарина на Внуковском аэродроме. Но их машина шла в колонне одной из последних, и потом они не смогли пробраться сквозь толпу. Смотрели митинг по телевизору. А однажды в День космонавтики он пришел на торжественное заседание и хотел пройти в первые ряды, которые охранялись. Отцу преградили дорогу: “Вы знаете, товарищ, эти места только для тех, кто имеет непосредственное отношение к этому событию”. Его же в лицо никто не знал», — вспоминала его дочь.

Умер Сергей Павлович в 1966 году. Ему было всего 59 лет: сказались и пытки, и пребывание на Колыме, и работа на износ во время «космической гонки».

0

78

С чего начинался космос: секретная миссия советских инженеров-ракетчиков в Германии
Лина Давыдова
Секретная миссия советских инженеров-ракетчиков в Германии, создание институтов «Рабэ» и «Нордхаузен» стали основой отечественного ракетостроения. Легендарную «семерку» - Р-7 - Борис Черток считал и своим главным детищем.
https://tvzvezda.ru/news/qhistory/conte … ml/player/
Легенды космоса. Борис Черток
Август 1945 года. Восточная Германия. По личному указанию Сталина на территорию поверженного врага отправилась секретная группа инженеров-ракетчиков. Цель миссии – собрать для изучения уникальные немецкие разработки по баллистическим ракетам Фау-2. К несчастью американцы уже побывали на закрытых объектах Рейха и вывезли все рабочие изделия. Отправлять остатки техники в СССР – терять драгоценное время. Возглавлявший группу специалист по системам управления, Борис Черток предложил изящное решение – изучить трофейную технику на месте, организовав полевой ракетный институт.

https://b.radikal.ru/b19/2002/f8/712c264005b5.jpg

Первое знакомство советских специалистов с немецкими ракетами состоялось еще до победы, осенью 1944 года. Прологом к нему стало секретное послание Черчилля Сталину:

«На пути Ваших победоносно наступающих войск лежит польский город Дебице. Известно, что немцы проводили там испытания летающих ракет. Действенность наших контрмер во многом зависит от того, как много мы сможем узнать об этом оружии, прежде чем оно будет направлено против нас».

Сталина не удивила просьба британского премьер-министра. Из разведданных он уже знал, что на северо-востоке Германии налажено производство реактивных «управляемых снарядов» Фау-2, специально разработанных конструктором Вернером фон Брауном для атак на Лондон.

https://d.radikal.ru/d03/2002/64/58aa705152e4.jpg

Немцы разработали двигатель тягой порядка двадцати пяти тонн. В ту пору советские ракетчики даже не мечтали о тяге больше, чем в полторы тонны.

Масштабы производства поражали: в штольнях подземного завода Миттельверк руками заключенных собиралось до 30-ти ракет в сутки. Но Черток уже тогда взял на заметку недостатки системы управления Фау-2: при невысокой дальности полета до цели долетала лишь половина ракет.

Именно поэтому немцы не собирались нацеливать Фау-2 на СССР - ракета бы попросту не долетела. Мог ли Борис Черток представить, что недочеты конструктора фон Брауна определят его работу на годы вперед? Уже через 10 лет созданная Чертоком система управления позволит отправить советскую ракету в космос.

Осенью 1944 года на секретный ракетный полигон Вермахта в польской Дебице по просьбе Черчилля Сталин допустили британских специалистов к обследованию наравне с советскими экспертами. Англичане первыми нашли уникальные детали систем управления Фау-2. Опечатанные ящики с приборами уже ждали отправки. Сотрудникам отдела автоматики ракетного института Борису Чертоку и Николай Пилюгину не терпелось узнать, в чем состоит секрет командных систем немецкой ракеты. Они решили изучить содержимое этих трофеев в тайне от союзников.

Соблюдая предельную осторожность, Черток с Пилюгиным всю ночь разбирали приборы. Им удалось выяснить, в чем состоит принцип управления Фау-2 раньше, чем это сделали англичане. После победы это дало советским конструкторам интеллектуальное преимущество, поскольку в охоте за трофеями американцы оказались проворнее всех. Он вывезли из Германии остатки Фау-2, документацию, материальную часть, а также захватили с собой Вернера фон Брауна и его команду.

Советским инженерам не оставалось ничего другого, кроме как самим заново создать Фау-2. Черток направил все силы на организацию работы коллектива и сбор данных. Имея от властей лишь негласное одобрение, он на свой страх и риск создал агентуру и начал вербовку немецких ракетчиков. Тогда и возникло совместное предприятие, задачей которого стало изучение и восстановление ракетной техники. Буквально за несколько месяцев оно превратилось в большой научно-исследовательский институт «Рабе». В нем совместно работали порядка семи тысяч немецких и советских специалистов.

Черток четко понимал, что ракетный НИИ – это основа для собственного производства. В это самое время на военном полигоне Уайт-Сэндс фон Браун сидел практически без дела, пока американцы методично отстреливали трофейные Фау-2.

Совместно с разведкой Чертоку удалось переманить из западной зоны Гельмута Греттрупа – правую руку фон Брауна.

Институт решили подкрепить собственными кадрами. В сентябре 1945 Чертоку сообщили, что необходимо ввести в курс дела офицера из Москвы. Незнакомцем в форме оказался не кто и ной, как  Сергей Королев, только что освобожденный из казанской ссылки, по личному распоряжению Сталина.

Королева не особо интересовали трофеи. Зато он задавал много вопросов об освоении техники пуска и стартовой подготовке. Черток тогда и предположить не мог, что говорит с будущим шефом, но почувствовал, что они сработаются.

В следующий приезд Королев привез предписание организовать группу под названием «Выстрел», для подготовки ракет Фау-2 к пуску.

Возглавив группу, Королев приступил к изучению обширного материала, который был собран под руководством Чертока. Из группы «Выстрел» вырос советский институт Нордхаузен - так назывался город, близ которого находились секретные заводы Фау-2. Там же расположился и сам секретный институт, в состав организации вошли и специалисты группы «Рабэ».

Организация пусков восстановленных Фау-2 в нескольких километрах от американской зоны шла вразрез с рядом союзнических соглашений. Через несколько месяцев было принято решение отправить собранные в Нордхаузене ракеты в Советский Союз для последующих летных испытаний.

На Родине главной задачей Бориса Чертока стала разработка систем управления для ракет. После тщательного изучения Черток и Королев пришли к выводу, что Фау-2 имеет ряд недостатков. Они предложили руководству не повторять немецкие ошибки, а разработать свою ракету. Но получили категорический отказ.

Так, первая советская ракета дальнего действия Р-1 была сделана по немецкому образцу. Зато у следующей баллистической оперативно-тактической ракеты Р-2 дальность полета уже была увеличена вдвое.

Но все понимали, что ракета с дальностью 300 километров в случае возникновения какого-либо конфликта не сыграет значительной роли. Это порождало у военных сомнения в перспективности ракетного направления.

Но Сталин приказал принять на вооружение ракеты, чтобы военные приобретали опыт в их эксплуатации.

Окончательно все сомнения отпали в 1956 году, когда была запущена ракета Р-5М с реальным атомным зарядом и дальностью 1200 км. Однако территория потенциального противника была дальше – Королев и Черток продолжили работу. В это время в США активизировался фон Браун. Он начал разработку баллистической ракеты Redstone. И хотя на плод трудов немца установили ядерный заряд, дальность ракеты не превышала и 600 км.

27 августа 1957 года было объявлено об успешном испытании межконтинентальной ракеты Р-7, способной достичь любой точки земного шара. В США эту информацию приняли со скепсисом. Убедить американцев помог бы сигнал искусственного спутника, выведенного на орбиту такой ракетой. Однако, чтобы «семерка» стала первой в мире ракетой-носителем и обеспечила СССР прорыв в космос, требовалась надежная система управления.

Королев знал, что на автоматику зама можно положиться. В сложное время неудач он не раз назначал Чертока председателем аварийных комиссий.

На протяжении многих лет ему удавалось разрешать самые сложные ситуации. При этом Черток всегда оставался в тени, на вторых ролях. Подняться выше заместителя ему  не позволяла пресловутая пятая графа в паспорте.

В конце 40-х Черток вместе с конструктором Михаилом Рязанским предложили в ЦК ориентировать боевые ракеты по звездам. Однако эту идею в руководстве не приняли. Дело закончилось тем, что Чертоку объявили выговор и понизили в должности.

Но с конца 60-х навигация по звездам стала успешно применяться на ракетах для подводных лодок и спутниках. А Черток продолжил отстаивать свою правоту в высоких кабинетах.

4 октября 57-го года система управления Чертока сделала свое дело безукоризненно. В космос отправился первый искусственный спутник Земли.

Относительное спокойствие сохранялось недолго. 14 октября 1962 года американский самолет-разведчик обнаружил на Кубе советские баллистические ракеты, США тут же привели свои силы в полную боевую готовность.

Когда на космодроме Байконур «Гагаринском старте» под руководством Чертока готовилась к пуску первая межпланетная марсианская станция «Марс-1», внезапно пришел приказ срочно снять ракету-носитель и заменить дежурной боевой машиной, нацеленной на Нью-Йорк. .

Время запуска тщательно было рассчитано. Черток знал, если ракету заменят, о мирном полете к Марсу можно забыть как минимум на полтора года. Нужно было как-то задержать выполнение приказа и дозвониться в Москву до Главного.

Королев требовал от зама задержать снятие хотя бы на полчаса, пока сам звонил Хрущеву. Тот внял доводам ракетчиков и разрешил пуск мирной ракеты.

В начале 90-х имя Бориса Чертока было рассекречено. В это трудное время, в возрасте восьмидесяти лет он принялся за главный труд жизни – четырехтомник «Ракеты и люди».

Черток всегда славился своей феноменальной памятью. К тому же он всю жизнь вел дневники, несмотря на строгий запрет из-за секретности.

Созданная Чертоком энциклопедия отечественного космоса принесла ему всемирную славу. Бывшие соперники, специалисты и историки NASA собрали целую комиссию, чтобы изучить эту уникальную работу и издать на английском языке.

https://b.radikal.ru/b28/2002/1a/7440867d00b9.jpg

До самой смерти в Борис Черток оставался главным научным консультантом РКК «Энергия» - того самого Королевского ОКБ-1. Но отечественная ракетная программа началась не там, а в Германии. Плодом работы, которую организовал Черток за рубежом, стала первая в мире управляемая ракета дальнего действия. За ней последовали первая ядерная, первая межконтинентальная и, конечно же, первая ракета космического назначения.

И хоть Борис Черток официально не входил в знаменитый Совет шести главных конструкторов, он присутствовал на всех заседаниях незаметным, но незаменимым седьмым.

+1

79

NiJEGOROD, вы хороший пост поместили, который вызвал много эмоциональных воспоминаний.
Все время ловлю себя на мысли что публикуемые посты  - мои и других - слишком поверхностные.
Все кто закончил Физтех в советские годы помнят Чертока еще тогда, когда он был глубоко засекречен. И обычно он рассказывал намного глубже, чем потом пересказывали журналисты. Да и не один он - Раушенбах и Мишин тоже говорили много такого, что журналисты не все из этого и сейчас пересказывать решаются.
В частности в вашем посте затронут вопрос о совете Главных конструкторов - это эпохальный вопрос в нашей космонавтике, и то что произошло в нем в 1961 году заслуживает отдельного фундаментального разбора - именно с этого момента начался сперва медленный, а затем все ускоряющийся процесс развала нашей космонавтики, который в 90-х годах приобрел катастрофический характер.
Приведу коротенький двухминутный ролик где Черток говорит о главной ошибке своего поколения - это в самом конце ролика с отметки 1:55:

0

80

#p208589,NiJEGOROD написал(а):

... официально не входил в знаменитый Совет шести главных конструкторов,...

Количественный состав Совета менялся во времени плюс-минус один Главный конструктор.

0

81

Великий человек. Восхищен.

0

82

Академик Алиханов и советский Атомный проект

Некоторые факты из биографии

Родился 4 марта 1904 г. в г. Ганджа в семье машиниста Закавказской железной дороги. После окончания Коммерческого училища поступил в Тифлисский политехнический институт на химический факультет, но не учился, так как вынужден был работать в Гандже в Центротрамоте в качестве телефониста и помощником шофёра. В 1923 г. переехал в г. Ленинград и поступил на 1 курс химического факультета II Ленинградского политехнического института. В 1929 г. я окончил физико-механический факультет по специальности „физика“ и был приглашён на работу по совместительству в Физико-механический институт в качестве заведующего рентгеновской лабораторией“.

(Из автобиографии А.И. Алиханова).

Начало работ по Атомному проекту

При организации в августе 1945 г. Технического совета Спецкомитета ГКО академик Абрам Исаакович Алиханов был утверждён в должности его учёного секретаря. С 27 августа 1945 г. по 9 апреля 1946 г. под руководством Б.Л. Ванникова, председателя Техсовета, и Алиханова проведено 26 заседаний, на которых были заслушаны доклады по основным проблемам Атомного проекта. Если о роли Алиханова как директора Лаборатории № 3 хорошо известно, то информация о его деятельности в 1945–1953 гг. в качестве учёного секретаря Технического совета Спецкомитета, а затем члена НТС ПГУ практически не публиковалась.

Так, на заседании Технического совета Спецкомитета 5 сентября 1945 г. были заслушаны доклад И.В. Курчатова и его сотрудника Г.Н. Флёрова, а также содоклад А.И. Алиханова „О состоянии научно-исследовательских и практических работ Лаборатории № 2 по получению плутония-239 методами „котёл уран-графит“ и „котёл уран-тяжёлая вода“. В этих основополагающих докладах представлена программа действий на ближайший период по организации производства делящихся материалов для атомной бомбы. В констатирующей части решения Техсовета отмечалось: „Наиболее близкими по осуществлению по срокам подготовки сырья и возможностям изготовления оборудования являются следующие методы: в первую очередь — метод „котёл-графит“, во вторую очередь — метод диффузии, в третью очередь — метод „котёл-тяжёлая вода“, позволяющий получить плутоний-239 через 3 года, поскольку для запуска котла необходимо построить заводы получения тяжёлой воды, что займёт не менее года и ещё столько же по времени для производства необходимого количества тяжёлой воды“.

В решении Техсовета, в частности, записано:

„Пункт 4. Признать необходимым организовать уже в 1945 г, проектирование котла „уран-тяжёлая вода“, проектирование и строительство предприятий по получению тяжёлой воды в количествах, необходимых для пуска котла „уран-тяжёлая вода“. Учитывая ряд ценных преимуществ котла „уран-тяжёлая вода“ (сравнительно небольшая потребность в уране, меньшая требовательность к кондициям его, меньшие габариты системы, большая простота в обслуживании, надёжность системы), установить, что в течение ближайшего времени должны быть найдены возможности максимального сокращения срока производства потребного количества тяжёлой воды с расчётом пуска котла не позднее, чем через 1,5–2,0 года.

Пункт 5. Приступить после сооружения и пуска котлов „уран-графит“, диффузионного завода, котла „уран-тяжёлая вода“ к использованию следующих методов:

…б) метода котёл „уран-тяжёлая вода“ в комбинации с ураном и простой водой, позволяющего, как показывают расчёты, увеличить производительность котла „уран-тяжёлая вода“;

в) метода котёл „торий-плутоний-простая вода“ для переработки тория в уран-233.

В подробном отчёте И.В. Курчатова, Б.Л. Ванникова и М.Г. Первухина, направленном И.В. Сталину 23 декабря 1946 г., о состоянии работ по проблеме использования атомной энергии за 1945–1946 годы отмечалось, что „при небольшом объёме первоначально закладываемого металлического урана этот котёл для осуществления процесса требует значительного количества тяжёлой воды“.

Указанное решение Технического совета Спецкомитета явилось основой для разработок тяжеловодных реакторов. Поэтому неслучайно значительное число вопросов, обсуждавшихся на заседаниях Техсовета, было посвящено разработке технологии и установок по производству тяжёлой воды. К этой тематике Техсовет обращался 26 раз за относительно короткий период своей деятельности.

Представляет интерес перечень вопросов, по которым выступал Алиханов на некоторых заседаниях Технического совета Спецкомитета. Так, 24 сентября 1945 г. был рассмотрен вопрос о дополнительном привлечении к участию в работах по использованию внутриатомной энергии научных учреждений, отдельных учёных и других специалистов (И.В. Курчатов, А.И. Алиханов). Техсовет одобрил предложения докладчиков о привлечении к работам по Атомному проекту большого числа научных институтов. Была также образована комиссия по тяжёлой воде под председательством П.Л. Капицы.

8 октября 1945 г. от имени комиссии Первухина М.Г., Касаткина А.Г., Борисова Н.А., Алиханова А.И., Корнфельда М.О., Каргина В.А., Генина Л.С. о составлении эскизных проектов промышленных установок по получению тяжёлой воды с докладом выступил А.И. Алиханов. На этом же заседании было заслушано его сообщение „Об объёме информации руководителей спецлабораторий“ (лаборатории, где работали немецкие специалисты. — Примеч. автора).

13 ноября 1945 г. А.И. Алиханов сделал сообщение о состоянии с выполнением заданий научно-исследовательскими организациями, привлечёнными к участию в работах, 14 января 1946 г. — о положении о Научно-техническом совете, а также о научных работах в смежных областях, 18 февраля 1946 г. — о технических условиях на „продукт 180“ (тяжёлая вода).

На заседании Техсовета 14 января 1946 г. А.И. Алиханов доложил „Положение о Научно-техническом совете“, подготовленное им по поручению Ванникова. Дело в том, что при Спецкомитете работали два совета: Технический под председательством Б.Л. Ванникова и Инженерно-технический под руководством М.Г. Первухина. В решении совета по докладу Алиханова было записано: „Просить Спецкомитет о переименовании Технического совета в Научно-технический совет“. По решению правительства от 9 апреля 1946 г. Технический и Инженерно-технический советы Спецкомитета были преобразованы в Научно-технический совет ПГУ (председатель Б.Л. Ванников, учёный секретарь Б С. Поздняков). Алиханов являлся членом этого совета.

Организация Лаборатории № 3

8 октября 1945 г. состоялось заседание Техсовета, на котором с докладом „Об организации Лаборатории № 3 АН СССР и её задачах“ выступил заместитель начальника ПГУ П.Я. Мешик. В решении совета было записано:

1. Считать необходимым организовать под руководством академика Алиханова Лабораторию № 3 АН СССР, возложив на неё выполнение следующих обязанностей:

а) физические исследования, проектирование и осуществление котла „уран-тяжёлая вода“;

б) физические исследования системы „торий-простая вода“, „торий-плутоний-простая вода“ для получения урана-233;

в) физические исследования бета-радиоактивности;

г) физические исследования свойств ядерных частиц больших энергий и космических лучей.

2. Представить на рассмотрение Спецкомитета внесённый тт. Мешиком и Алихановым проект постановления СНК по данному вопросу“.

На основании этого решения 1 декабря 1945 г. Л.П. Берия в качестве заместителя председателя СНК подписал Постановление СНК СССР № З010 895 сс об организации Лаборатории № 3 АН СССР. Оно было весьма подробным, содержащим 30 пунктов поручений различным организациям. В постановлении, в частности, указывалось:

„Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Организовать при Академии наук СССР Лабораторию № 3, возложив на нее:

а) физические исследования систем „ДК“ и ТК„, свойств бета-радиоактивности и ядерных частиц;

б) разработку мероприятий по практическому осуществлению указанных научно-исследовательских работ.

Назначить директором лаборатории № 3 Академии наук СССР акад. Алиханова А. И.

Примечание: ДК — дейтонный (тяжеловодный) котёл (реактор), ТК — ториевый котёл (реактор). Штат лаборатории был утверждён в количестве 130 человек, в то же время Алиханову было предоставлено право увеличить его до 230 человек. В структуре лаборатории были предусмотрены следующие сектора: исследования системы „ДК“; исследования системы „ТК“; циклотрона; бета-радиоактивности; радиохимический; космических лучей (с экспедиционной группой); теоретический и расчётный; а также конструкторское бюро, административно-хозяйственный отдел, производственный отдел и библиотека.

Не прошло и месяца с момента подписания постановления СНК, как Алиханов обратился к Берии за помощью. 28 декабря 1945 г. он писал: „Около недели тому назад Вы предложили мне в письме изложить трудности, с которым я столкнулся при организации лаборатории…

Основные трудности изложены в прилагаемой записке и связаны, главным образом, с вопросами оборудования и строительством“.

В прилагаемой к письму записке указывалось, что лаборатория не имеет никакого оборудования. Научное оборудование предполагалось вывезти из лабораторий Физико-технического института (Палата мер и весов) в Германии. Для этого была направлена группа научных сотрудников под руководством академика Лейпунского, поскольку в проекте решения по Лаборатории № 3 содержался соответствующий пункт о передаче этих лабораторий, который затем был исключён.

Далее в записке отмечалось, что лаборатория „не имеет видов на получение мощного источника быстрых частиц для опытов по расщеплению“, не располагает библиотекой, не имеет никакой мебели, не говоря уже о помещениях, пригодных даже для размещения хозяйственного и административного персонала, а имеющиеся площади оказались не подготовленными к зиме.

На этом письме имеется резолюция Берии:

Т. Ванникову, т. Мешику. Прошу подготовить предложения. Надо крепко поддержать т. Алиханова“.[/b][/i]

В докладной записке Ванникова от 23 апреля 1946 г., направленной Берии, указывалось, что на заседании 22 апреля принято решение об установке одного из вывезенных из Германии циклотронов в Лаборатории № 3 со сроком пуска 1 апреля 1947 г.

В деле ПГУ имеется также справка В. Еляна от 11 июня 1946 г., в которой указано, что „оборудование Физико-технического комитета, предназначенное Лаборатории № 3, на станции Вайда (Германия) погрузкой закончено 11 июня. Всего погружено 40 вагонов. Отправка транспорта 11 июня“. Отбором оборудования и его погрузкой занималась группа сотрудников лаборатории под руководством Алиханьяна.

Директор и персонал лаборатории ещё не раз встречался с различного рода трудностями. Для того чтобы Лаборатории № 3, впоследствии переименованная в Теплотехническую лабораторию, а затем в Институт теоретической и экспериментальной физики, превратилась в современный институт с высоким научным авторитетом, потребовались большие усилия всего коллектива и, в первую очередь, её директора А.И. Алиханова, который проработал в этой должности до 16 июля 1968 г.

Строительство опытного тяжеловодного реактора

28 апреля 1947 г. НТС ПГУ заслушал сообщение А.И Алиханова „О проектировании и месте строительства установки № 7“, в котором отмечалось, что „опыт работы как американский, так и наш, говорит за то, что все опытные установки строятся вблизи научных учреждений, которые их разрабатывают“. Он также привёл соображения о безопасности опытной установки № 7, необходимости консультаций со специалистами московских организаций при организации физических исследований и т. д.

Основания для такого выступления у него были, поскольку за две недели до этого, 15 апреля 1947 г., в ходе обсуждения места сооружения опытного уран-графитового реактора Ф-1 члены НТС руководитель ПГУ Б.Л. Ванников и его заместители М.Г. Первухин, А.П. Завенягин, В.А. Малышев и другие не согласились с предложением И.В. Курчатова и заявили, что установку Ф-1 „желательно вынести в изолированное и ненаселённое место, чтобы исключить случайности и обеспечить дальнейшее развитие экспериментальных работ“, а не строить её в Лаборатории №2. Поэтому Алиханов в заключение своего выступления подчеркнул ещё раз: „Единственно правильное решение о месте постройки опытной установки № 7 — построить её вблизи от Лаборатории № 3“.

Несмотря на это выступление, НТС принял следующее решение: „Считать целесообразным размещение опытной установки ФДК на территории Лаборатории № 2 с использованием для этой цели освобождающегося здания „К“, что значительно сократит сроки и затраты по сооружению установки на новом месте“. Срок окончания сооружения опытной установки №7 был назначен на декабрь 1947 г. (ФДК — физический дейтонный котёл. — Примеч. автора).

Однако благодаря настойчивости А.И. Алиханова уже 22 сентября 1947 г. начальник ПГУ Б.Л. Ванников представил И.В. Сталину проект постановления „О строительстве установки № 7 (опытного котла „уран + тяжёлая вода“) при лаборатории № 3“. В записке было указано, что для сооружения установки № 7 потребуется 2,5 т металлического урана и 4 т тяжёлой воды и что ориентировочная её стоимость составит 10 млн рублей без стоимости урана и тяжёлой воды. В принятом постановлении Совмина СССР № 3430–1125 сс/оп отмечалось:

1. Принять предложение академиков Курчатова и Алиханова и Научно-технического совета Первого главного управления при СМ СССР о постройке при Лаборатории № 3 Академии наук СССР установки № 7 предельной мощностью 500 кВт с целью получения и экспериментальной проверки расчётных данных агрегата № 7. Обязать Лабораторию № 3 (т. Алиханова) пустить в эксплуатацию установку № 7 не позднее 1 августа 1948 г.“ (Установка № 7 — опытный тяжеловодный реактор, агрегат №7 — промышленный тяжеловодный реактор ОК-180. — Примеч. автора.)

Научное руководство проектированием было возложено на академика А.И. Алиханова, разработка проекта реактора была поручена Минтяжмашу и ОКБ „Гидропресс“ (главный конструктор Б.М. Шолкович), проектирование выполнял ГСПИ-11 (директор А.И. Гутов) ПГУ.

Установленный крайне сжатый срок не был выполнен в связи с возникшими техническими трудностями и отсутствием 4 тонн тяжёлой воды. Физический пуск реактора был осуществлён 26 апреля 1949 г. Первоначально реактор работал на мощности 500 кВт, а после реконструкции в 1957 г. мощность была повышена до 2,5 МВт. На реакторе выполнено большое число измерений физических характеристик тяжеловодных систем, которые были использованы при проектировании промышленных тяжеловодных реакторов. В 1986 г. реактор был выведен из эксплуатации с демонтажём его внутренних конструкций в последующие годы с целью создания подкритического нейтронного генератора. За 40 лет эксплуатации на реакторе выполнено большое число прикладных и фундаментальных исследований, часть которых получила всемирное признание.

Этот реактор был первым тяжеловодным реактором на Евразийском континенте.

Создание первого промышленного тяжеловодного реактора

13 мая 1946 г. НТС ПГУ заслушал доклад А.И. Алиханова „О работах по агрегатам типа № 2“, в котором обосновывалась необходимость сооружения промышленных тяжеловодных реакторов для получения оружейного плутония. В своём сообщении академик подчеркнул, что преимущество тяжёлой воды заключается в том, что она быстрее замедляет нейтроны (то есть для замедления необходимо меньше замедлителя), а замедлившиеся нейтроны реже бесполезно поглощаются, чем в графите. Это приводит к тому, что размеры ДК значительно меньше размеров графитового котла. Алиханов проанализировал следующие варианты тяжеловодных реакторов:

[*] с охлаждением простой водой (в этом варианте тяжеловодный реактор очень похож по своим свойствам на уран-графитовый реактор);
[*] с охлаждением тяжёлой водой;
[*] с кипящей тяжёлой водой в качестве теплоносителя;
[*] „шламовый котёл“ с двуокисью урана в виде суспензии, растворённой в тяжёлой воде;
[*] с использованием шестифтористого урана в качестве ядерного топлива.

Академик Алиханов предложил в первую очередь разрабатывать промышленный реактор с охлаждением тяжёлой водой и с загрузкой тория в периферийную часть активной зоны реактора. Использование ториевого экрана для улавливания нейтронов утечки, составляющей 14% от общего числа нейтронов в реакторе, позволяла реализовать принцип воспроизводства ядерного горючего. Доклад А.И. Алиханова послужил основой для принятия в последующем решения о переводе промышленного тяжеловодного реактора № 7 в ториевый режим. Однако реализация этих планов в значительной степени зависела от наличия тяжёлой воды. В отчёте И.В. Курчатова, Б.Л. Ванникова и М.Г. Первухина от 23 декабря 1946 г. указывалось, что получить тяжёлую воду в больших количествах значительно труднее, чем получить уран из руды. В обычной воде содержание тяжёлой воды составляет около 0,017%. Чтобы получить тяжёлую воду с концентрацией 99,5% из обычной воды, необходимо воду обогатить примерно в 6000 раз.

Благодаря большой организаторской работе и усилиям руководителей ПГУ и Минхимпрома (М.Г. Первухина, А.Г. Касаткина), производственных предприятий и исследовательских институтов, проблему получения достаточных количеств тяжёлой воды удалось решить, вследствие чего был обеспечен пуск и эксплуатация промышленных тяжеловодных реакторов. В 1945–1948 гг. были построены цеха и установки по производству тяжёлой воды на Чирчикском электрохимическом комбинате (ЧЭХК), Днепродзержинском, Горловском, Березниковском и Кировоканском азотно-туковых заводах, Богословском алюминиевом заводе, Норильском комбинате. Наименьшая себестоимость тяжёлой воды в ценах 1948 г. была на ЧЭХК (2200 руб. за 1 кг), наибольшая — на Норильском комбинате (29900 руб. за 1 кг).

6 апреля 1948 г. Совмин СССР утвердил „План специальных научно-исследовательских работ на 1948 год“ и „План новых специальных научно-исследовательских и проектных работ на 1948 год“, согласно которым Лаборатории № 3 было поручено проведение работ по промышленному агрегату № 7 (реактор ОК-180) с тяжёлой водой в качестве теплоносителя и замедлителя и природным ураном. Научным руководителем утвержден академик А.И. Алиханов, а заместителем назначен В.В. Владимирский. Одновременно в плане новых работ была предусмотрена разработка в IV квартале 1948 г, проектного задания тяжеловодного реактора, загруженного обогащённым ураном и торием для получения урана-233. Сроком выпуска технического проекта агрегата №7 был установлен III квартал 1948 г.

В 1948 г. на заседаниях секции № 1 и НТС ПГУ 12 раз обсуждались различные аспекты проекта реактора и его топливного цикла. Особо следует отметить обсуждение на НТС 5 апреля 1948 г. результатов физических и теплотехнических расчётов Лаборатории № 3 по этому реактору. Тогда было заслушано сообщение академика Н.Н. Семёнова, председателя комиссии, назначенной НТС для экспертизы расчётов Лаборатории № 3 реактора № 7, в составе И.В. Курчатова, Л.Д. Ландау и Я.Б. Зельдовича. Они дали „зелёный свет“ первому промышленному тяжеловодному реактору:

При создании теории авторы находились в трудном положении, т. к. до сих пор мы не располагаем тем полным набором сведений о применяемых веществах, которые (сведения) необходимы для последовательного развития строгой теории. В частности, мы до сих пор не располагаем точными сведениями о расположении и свойствах всех резонансных уровней поглощения ураном-238, о пороге деления урана-238 и спектре первичных нейтронов деления, о неупругом рассеянии нейтронов ураном.

Поэтому в ряде случаев величины, входящие в расчёты, не выражались в функциях ядерных констант, а были найдены из экспериментальных данных по реакторам…

Уточнение расчёта связано не только с большими математическими трудностями, но и с нерешёнными физическими вопросами, т. к. вблизи стержней нейтроны распределены по энергии, притом не по Максвелловскому спектру. Авторы не учитывают при вычислениях коэффициента размножения деления урана-238 быстрыми первичными нейтронами. Хотя эффект этот, по-видимому, невелик, но он засуживает внимания.

Таким образом, была проделана большая и ценная теоретическая работа, в результате которой получено правильное представление о зависимости ядерных характеристик дейтериевых котлов от параметров решётки (диаметра и шага стержней).

По результатам обсуждения сообщения Н.Н. Семёнова НТС отметил, что „теоретические расчёты Лаборатории № 3 достаточно точны и больших погрешностей не имеют“, и рекомендовал директору Лаборатории № 3 Алиханову „учесть в программе экспериментальных работ на опытном агрегате замечания и выводы экспертизы комиссии в части проведения экспериментов, необходимых для проектирования промышленных агрегатов, а также в соответствии с планом работ ускорить проведение экспериментов по определению φ“.

Необходимо отметить, что один из членов комиссии Л.Д. Ландау, начальник теоретического отдела Лаборатории № 3 по совместительству, принимал активное участие в разработке теории ядерных реакторов. В докладе на заседании НТС 10 февраля 1947 г. „Теоретические исследования в области ядерной физики“ он представил обзор о состоянии разработки теории уран-графитовых и тяжеловодных реакторов, а также физики ядерного взрыва. Положение дел с теорией тяжеловодных реакторов он охарактеризовал следующим образом (сооружение № 1 — уран-графитовый реактор, сооружение № 2 — тяжеловодный реактор): „Теория сооружений № 2 обладает существенным отличием от теории сооружений № 1. Это отличие связано с тем, что потеря энергии при столкновении нейтронов с ядрами дейтерия не может считаться малой, как это делается в случае с С (графит. — Примеч. автора.)“.

Ландау и Померанчук предложили приём, позволяющий свести задачу замедления нейтронов в дейтерии к диффузионному уравнению. Это даёт возможность перенести с небольшими коррективами теорию сооружений № 1 на случай сооружения №2.

Говоря об уран-графитовых реакторах, Ландау сообщил: „Мной был предложен метод расчёта реактора, в котором свойства стержней характеризовались двумя параметрами, значения которых для данного стержня должны быть взяты из опыта. Один из параметров характеризовал свойства стержня по отношению к поглощению резонансных нейтронов, другой — по отношению к поглощению тепловых нейтронов“.

Из документов видно, что учёные Лаборатории № 3 внесли серьёзный вклад в разработку теории ядерных реакторов.

НТС ПГУ 24 мая 1948 г. заслушал доклады Алиханова А.И., Шубина-Шубенко Л.А. (ЦКТИ), Кондрацкого Н.Н. (ГСПИ–11) о проектных заданиях агрегата № 7, разработанных в соответствии с техническим заданием Лаборатории № 3. НТС одобрил предложения научного руководителя академика Алиханова и принял за основу для дальнейшего проектирования и разработки технического проекта реактора № 7 проектное задание, разработанное ГСПИ–11, рекомендовал научному руководителю предусмотреть максимально возможную загрузку Б-9 (тория). В решении НТС было также записано поручение Лаборатории № 3 о строительстве на территории Лаборатории № 3 опытного стенда для проверки и отработки конструкции агрегата № 7 и коррозионных исследований.

26 июля 1948 г. НТС ПГУ заслушал сообщения представителя ГСПИ-11 Христенко П.И. и Алиханова А.И. о предварительном эскизном проекте реактора номинальной мощностью 400 тыс. кВт с природным ураном в виде тонких проволок диаметром 4,5 мм, гелиевым охлаждением и тяжёлой водой в качестве замедлителя. НТС отметил, что этот реактор представляет значительный интерес, и поручил Алиханову продолжить его разработку, подготовив соответствующий план НИР.

9 августа 1948 г. НТС ПГУ обсудил доклад Алиханова „О строительстве установок с продуктом 180“, в котором он сообщил о результатах расчётов Лаборатории № 3 плутониевого и ториевого режимов работы реактора № 7. НТС подтвердил необходимость строительства реактора для производства плутония на комбинате № 817. Однако Курчатов попросил Б.С. Позднякова не утверждать протокол НТС у руководства ПГУ до обсуждения этого вопроса на комбинате № 817 в сентябре 1948 г. Следует отметить, что протокол так и не был утверждён. В истории НТС он, по-видимому, является единственным документом, не утверждённым руководством.

Это обстоятельство заставило Алиханова 11 ноября 1948 г. ещё раз доложить на секции № 1 НТС ПГУ предложения „О выборе места и о характеристике агрегата № 7“. Он сообщил, что агрегат № 7 с тяжёлой водой в качестве замедлителя и теплоносителя предназначен для выработки плутония из урана с производительностью (в сутки) 100 г и урана-233 из тория до 10 г. Загрузка природного урана составляла 35 т, тория — 3 т, диаметр и длина урановых блоков — 22 мм и 75 мм соответственно. Охлаждение рабочих блоков осуществлялось по замкнутому контуру с объёмом тяжёлой воды 25 т. Введение замкнутого первого и промежуточного теплопередающего контуров являлось новым техническим решением в реакторной технике по сравнению с первыми промышленными уран-графитовыми реакторами, поскольку позволяло исключить сброс радиоактивной воды в природный водоём.

В решении, подписанном председателем секции № 1 Первухиным, сказано: „Принять предложение Лаборатории №3 (Алиханова А.И.), ГСПИ-11 (Смирнова В.В.) и комбината № 817 (Музрукова Б.Г.) о строительстве агрегата № 7 на территории комбината № 817 и утвердить мощность 100 усл. ед. и производительность 85 ед. в сутки“.

Для претворения в жизнь этого решения возникло весьма серьёзное препятствие в виде возражения научного руководителя Атомного проекта И.В. Курчатова против строительства промышленного тяжеловодного реактора. Курчатов 14 ноября 1948 г. направил Первухину письмо, исполненное им лично от руки, следующего содержания:

Тов. Первухину М.Г.

В ответ на Ваш запрос сообщаю Вам своё мнение о строительстве атомного котла с тяжёлой водой.

1. Не следует строить котёл на мощность 120000 кВт с охлаждением тяжёлой водой по утверждённому Техническим советом техническому проекту лаборатории № 3 и ГСПИ-11.

2. Следует поручить Лаборатории № 3 и ГСПИ-11 разработать проект котла с гелиевым охлаждением на мощность 400000 кВт. До накопления достаточных количеств урана-233 этот котёл следует испытать на работе на обычной урановой загрузке.

3. Котел следует строить на комбинате № 817 на площадке, выбранной совместно работниками комбината № 817, строительства и академиком Алихановым.

Обоснование приведённых выше заключений изложено в письме на имя т. Берия“.

16 ноября 1948 г. И.В. Курчатов направил Берии письмо, в котором он использовал условные обозначения тех времён (гидроксилин — тяжёлая вода, Б-9 — торий, А-9 — природный уран, А-93 — уран-233, продукт Z — плутоний):

По Вашему поручению я совместно с т. Алихановым А.И. и т. Александровым А.П. рассмотрел вопрос об агрегатах с гидроксилином. Выяснилось, что рациональное решение не может быть дано без рассмотрения дальнейшего развития работ по проблеме в целом.

До сих пор агрегаты с гидроксилином разрабатывались для получения продукта Z. Это объяснялось необходимостью иметь в резерве другой (более надёжный по физическим данным) метод получения продукта Z, чем агрегат типа „А“. Необходимость в направлении по агрегатам с гидроксилином теперь отпала…

В области прямого получения продукта Z агрегаты с гидроксилином не имеют, как видим, качественного преимущества перед испытанным уже на практике типом „А“. Разработку агрегата с гидроксилином поэтому надо вести в направлении решения проблемы Б-9, где, как это представляется на данной стадии научно-исследовательских разработок, агрегаты с гидроксилином имеют преимущество по сравнению с типом „А“…

Мне представляется поэтому, что не следует строить запроектированный агрегат с водяным охлаждением, несмотря на то, что он удачно разработан в конструктивном отношении и принят к осуществлению Техсоветом ПГУ.

В Лаборатории № 3 наряду с рассматриваемым аппаратом велась проектная работа по агрегату с гидроксилином и охлаждением металла потоком гелия. При тех же размерах аппарата, согласно расчётам ГСПИ-11 и Лаборатории № 3, возможно снять в 4 раза большее количество тепла и довести производительность по продукту Z до 400 усл. ед, в сутки, а по А-93 — до 80 усл. ед. Такой аппарат мог бы быть прототипом промышленного агрегата с Б-9, и поэтому именно такой аппарат должен быть запроектирован и построен.

Проблемы Б-9 и гелиевого охлаждения являются теперь, после завершения первого этапа проблемы А-9, одними из основных среди задач научно-технических разработок. До сих пор работы в этих направлениях ограничивались, главным образом, расчётами.

Прошу Вас рассмотреть и утвердить следующие предложения:

1. Переключить работу Лаборатории № 3 и ГСПИ-11 по агрегату с гидроксилином на проектирование агрегата гелиевым охлаждением вместо водяного на мощность не менее 400000 кВт.

2. Поручить Лаборатории № 3 осуществить опытную установку из А-93 и гидроксилином для изучения вопросов воспроизводства на базе опытной установки № 7“.

Прежде чем переходить к изложению дальнейших событий в связи с запиской Курчатова, хотелось бы прокомментировать возникшую ситуацию.

На основе анализа результатов отечественных учёных и зарубежной информации, полученной по линии разведки, И.В. Курчатов уже в 1945 г. сформулировал 4 направления работ для получения плутония и обогащённого урана: уран-графитовый реактор, диффузионный и электромагнитный методы разделения изотопов урана, тяжеловодный реактор. В одном из отчётов об основных научно-исследовательских, проектных и практических работах по атомной энергии, выполненных в 1947 г. (февраль 1948 г.), И.В. Курчатов, имея в виду главную задачу — получение максимального количества плутония для изготовления атомных бомб и сравнивая эти четыре метода, указывал:

„Очень важным показателем ценности метода является также глубина использования сырья, определяющая, сколько атомных бомб может быть сделано из данного количества сырья и позволяет ли метод использовать наряду с ураном также и торий.

Оказывается, что в отношении использования сырья уран-графитовый котёл даёт худшие результаты, чем диффузионный и электромагнитный методы и чем котёл „уран-тяжёлая вода“.

Котлы с тяжёлой водой хотя и обладают рядом существенных недостатков, зато имеют важное преимущество перед другими методами, так как, судя по имеющимся у нас данным, позволяют использовать торий.

Таким образом, было бы неправильным идти только в направлении уран-графитовых котлов…“.

Пояснения И.В. Курчатова позволяют понять, почему он выступил с указанными выше предложениями по реактору № 7. В то же время непонятна, во-первых, его предыдущая поддержка проектных материалов по этому реактору, во-вторых, направление записок с возражениями только в ноябре 1948 г., хотя указанный отчёт подготовил в феврале 1948 г.

После этих записок Курчатова события развивались следующим образом. Алиханов подготовил и представил 15 ноября в НТС ПГУ соответствующий ответ, который был немедленно рассмотрен на заседании НТС. В ответе Алиханов указывал: „Если бы в настоящий момент наши знания и опыт по газовому охлаждению были хотя бы в некоторой степени так же продвинуты, как это имеет место в отношении охлаждения водой, то этот вывод Курчатова в отношении агрегата с тяжёлой водой и гелиевым охлаждением также не вызывал бы возражений…

Считаю, что агрегат №7 с охлаждением продуктом 180, хотя он, может быть, не будет прототипом будущего агрегата с продуктом 180, следует построить. Агрегат № 7 в отражателе: 1) даст возможность получать 8–10 г АП-3 в сутки, что невозможно в агрегате „А“; 2) даст опыт для работы агрегата № 7 с газовым охлаждением; 3) впоследствии его можно переключить на превращение А-95 или некондиционного плутония в АП-3“.

15 ноября 1948 г. НТС ПГУ, заслушав записку Курчатова и сообщение Алиханова, принял следующее решение (А-95 — обогащеный уран, АП-3 — уран-233):

[indent]„1. Учитывая, что первый промышленный агрегат с А-9 и продуктом 180 необходим для проверки систем этого типа, а также даёт возможность проверки на этом агрегате многих инженерных вопросов, связанных с проектированием систем с применением Б-9 и продукта 180, являющимися перспективными системами, что подтверждается академиком И.В. Курчатовым, принять предложение академика А.И. Алиханова, одобренное секцией № 1, о строительстве первого промышленного агрегата с А-9 и продуктом 180, с размещением агрегата № 7 на площадке комбината № 817.

2. В связи с тем, что использование Б-9 в качестве исходного материала в ядерных реакторах значительно расширяет сырьевую базу, хотя и требует создания систем значительно большей мощности, принять предложение академика И.В. Курчатова о необходимости усилить научно-исследовательские, экспериментальные и проектные работы, связанные с разработкой и проектированием систем ядерных реакторов с Б-9, продуктом 180 и гелиевым охлаждением.

3. Считая, что проблема использования Б-9 в настоящее время является основной среди других задач научно-исследовательских и инженерных разработок, подтвердить Лаборатории № 3 АН СССР, что научно-исследовательские и экспериментальные работы, связанные с использованием Б-9 в ядерных реакторах, являются важными и должны, выполняться лабораторией в первоочередном порядке“.[/indent]

Строительство реактора № 7 началось 6 июня 1949 г. и было закончено 23 сентября 1951 г., что являлось рекордным. Основной трудностью при монтаже было обеспечение необходимой плотности коммуникаций и оборудования. Реактор с обслуживающими системами был размещён в здании, имеющем подземное исполнение с относительно небольшим заглублением. Основным узлом реактора являлся герметичный корпус из алюминиевого сплава диаметром 2,8 м и высотой 3,4 м с верхней защитной крышкой, через которую производилась установка и извлечение технологических каналов, а также их загрузка рабочими блоками. Выгрузка рабочих блоков осуществлялась вниз с последующей их передачей в транспортную галерею для выдержки перед отправкой на радиохимический завод. Охлаждение рабочих блоков осуществлялось тяжёлой водой, циркулирующей по замкнутому контуру. Нагретая тяжёлая вода охлаждалась в теплообменниках простой водой (дистиллятом) второго контура, который, в свою очередь, отдавал своё тепло озёрной воде. Таким образом, теплопередающая система реактора 7 (OK-180) состояла из трёх контуров: двух замкнутых и одного разомкнутого, исключая попадание радиоактивности в промышленное озеро.

В середине августа 1951 г. на комбинат № 817 выехала группа сотрудников ПГУ и Лаборатории № 3 под руководством Ванникова для ознакомления с ходом монтажных работ и организацией пусконаладочных работ на реакторе № 7. 4 ноября 1951 г. Славский, Музруков, Алиханов, Мишенков направили Берии докладную записку о результатах пуска реактора № 7, в которой отмечалось:

„Завод № 3 пущен в эксплуатацию 18.10.1951 г., и с 29.10.1951 г. агрегат работает на проектной мощности. За этот период агрегат работал нормально и спокойно.

Особенностью агрегата № 7 по сравнению с находящимся в эксплуатации агрегатами типа „А“ состоит в следующем:

1. Общая загрузка металла в этом агрегате составила 14,4 т против 115–120 т на агрегатах типа „А“ на такую же мощность. Вследствие этого теплонапряжённость металла в агрегате № 7 8,3 тыс. кВт-т, что приблизительно в 5,5 раза выше, чем в агрегате „А“.

Кроме того, теплосъём с 1 кв. м поверхности блочка равен 1000000 калорий, что значительно выше удельного теплосъёма, принятого в технике атомных и обычных котлов.

2. В агрегате № 7 можно более глубоко вырабатывать уран-235 из природного урана, тем самым удельный расход урана на тонну выпускаемой продукции будет меньшим, чем в агрегате типа „А“.

Полагаем, что агрегат № 7 сможет работать на регенерате от агрегатов типа „А“, которые так не могут работать.

3. Проектом агрегата № 7 предусмотрена возможность работы на других процессах: по получению урана-233 или иттрия при работе на обогащённом металле“.

В докладной записке также сообщалось:

„Научное руководство пусконаладочными работами и в первый период эксплуатации обеспечивала группа квалифицированных работников Лаборатории № 3 во главе с академиком А.И. Алихановым: Владимирский В.В., Никитин С.Я., Галанин А.Д., Зинченко А.В., Бургов Н.А., Петров П.А. и Гаврилов С.А. (гл. инженер опытной установки 7). С начала пусконаладочных работ установлено круглосуточное дежурство в качестве ответственных руководителей Алиханова А.И., Владимирского В.В., Никитина С.Я., Гаврилова С.А..

Инженерно-технические кадры на все рабочие места завода № 3 укомплектованы. Значительная часть инженерно-технических кадров завода № 3 прошла стажировку на действующих заводах и специальную техническую учёбу по изучению оборудования и систем…“

В конце записки было указано, что в течение 1952 г. реактор продолжит работать в режиме производства плутония с загрузкой природного урана, а затем будет переведён на обогащённый уран для получения трития или урана-233.

В режиме производства плутония реактор эксплуатировался до июля 1953 г., затем был переведён в ториевый режим для накопления урана-233 с загрузкой блоками 2%-го обогащения и ториевыми блоками, а спустя некоторое время — в тритиевый режим. Эксплуатация реактора № 7 завершилась в 1965 г., после чего он был выведен из эксплуатации и демонтирован. В результате его работы накоплен ценный опыт, использовавшийся при разработке других промышленных тяжеловодных реакторов.

20 мая 1949 г. Совмин СССР принял решение о строительстве второго промышленного тяжеловодного реактора 7А (ОК-190), который отличался от реактора 7 тем, что диаметр и высота корпуса были на 0,5 м больше. Он был размешён в подземном здании, примыкавшем к зданию реактора 7, что удешевляло их эксплуатацию за счёт использования общих вспомогательных систем. Строительство было закончено 29 октября 1955 г., а 27 декабря 1955 г. реактор был введён в эксплуатацию и проработал до октября 1965 г. в режиме накопления плутония, трития и различных изотопов.

Таким образом, академик А.И. Алиханов и коллектив Лаборатории № 3 в годы работ над Атомным проектом внесли неоценимый вклад в разработку и эксплуатацию тяжеловодных реакторов, которые имели ряд важных физических преимуществ по сравнению с уран-графитовыми и которые сыграли большую роль в решении задач производства делящихся материалов для ядерного оружия.

Бюллетень о атомной энергии №3, 2004

0

83

«Его нет, я его больше не боюсь.
И я больше заниматься этим делом не буду»

(Ландау и атомная бомба)

Академик И. М. Халатников

СПЕЦПРОБЛЕМА В ИНСТИТУТЕ ФИЗПРОБЛЕМ

В аспирантуре у Ландау я должен был начать учиться летом 1941-го. Но уже конец войны я встретил начальником штаба зенитного полка. Неизвестно, сумел бы я вернуться в физику, не прогреми американские атомные взрывы. Советским руководителям было ясно, кому адресован гром, и поэтому Капице удалось объяснить, что физики стали важнее артиллеристов.

Меня отпустили, в сентябре 1945-го я приехал в Институт физических проблем и занялся физикой низких температур. До следующего лета никаких разговоров об атомном проекте до меня не доходило.

В августе 1945 года, как теперь стало известно, был создан Спецкомитет под председательством Берии для создания атомной бомбы в СССР. В комитет вошли, в частности, Капица и Курчатов. Однако вскоре Капица испортил отношения с председателем. Это непростая история. Капица в 1945 году пожаловался Сталину на то, что Берия руководит работой комитета «как дирижёр, который не знает партитуры». И попросил освободить его от членства в этом комитете. По существу, он был прав — Берия не разбирался в физике. Но сейчас ясно, что и Капица раздражал Берию, говоря: «Зачем нам идти по пути американского проекта, повторять то, что делали они?! Нам нужно найти собственный путь, более короткий». Это вполне естественно для Капицы: он всегда работал оригинально, и повторять работу, сделанную другими, ему было совершенно неинтересно.

Но Капица не всё знал. У Лаврентия Павловича в кармане лежал чертёж бомбы — точный чертёж, где были указаны все размеры и материалы. С этими данными, полученными ещё до испытания американской бомбы, по-настоящему ознакомили только Курчатова. Источник информации был столь законспирирован, что любая утечка считалась недопустимой.

Так что Берия знал о бомбе в 1945 году больше Капицы. Партитура у него на самом деле была, но он не мог её прочесть. И не мог сказать Капице: «У меня в кармане чертёж. И не уводите нас в сторону!» Конечно же Капица был прав, но и Берия был прав.

Сотрудничество Капицы с Берией стало невозможным. К этому огню добавлялся ещё и кислород. Капица изобрёл необыкновенно эффективный метод получения жидкого кислорода, но с воплощением научных идей у нас всегда было сложно. Этим воспользовались недруги, обвинившие его во вредительстве. Над Капицей нависли серьёзные угрозы. И письмо Сталину он писал с расчётом, что его отпустят из Кислородного комитета, из Спецкомитета по атомным делам, а институт ему оставят. Написав жалобу на Берию, он, конечно, сыграл азартно, но в каком-то смысле спас себе жизнь — Сталин не дал его уничтожить, скомандовав Берии: «Делай с ним, что хочешь, но жизнь сохрани». Осенью 1946 года Капицу сместили со всех постов, забрали институт и отправили в подмосковную ссылку — как бы под домашний арест.

https://a.radikal.ru/a17/2003/ba/88c90f15b8b5.jpg

Л.Д. Ландау и П.Л. Капица на Николиной Горе, 1948 год. Ландау был одним из немногих, кто не боялся посещать Петра Леонидовича на Николиной Горе в его опальные годы.

Начало атомной эры в Институте физпроблем я запомнил очень хорошо. Как-то в июле или августе я увидел, что Капица сидит на скамеечке в саду института с каким-то генералом. Сидели они очень долго. У Капицы было озабоченное лицо. Мне запомнилось на всю жизнь: Капица, сидящий с генералом в садике.

После смещения Капицы в институте воцарился генерал-лейтенант Бабкин. Официально он назывался уполномоченным Совета министров, фактически был наместником Берии (до того служил министром госбезопасности в какой-то среднеазиатской республике). Директором института назначили А.П. Александрова. Он переехал из Ленинграда и вселился в коттедж Капицы. Других деликатных ситуаций в связи с переменой руководства, пожалуй, не возникало. Анатолий Петрович был очень доброжелательный человек и сохранил атмосферу, созданную в институте Капицей.

Бабкин не отсиживался в своём кабинете, посещал все собрания, даже встал на партийный учёт в институте. И перестройка института шла под его контролем. А подбор кадров, как известно, — одна из важнейших задач «компетентных» органов.

СМЕРТЬ МАРШАЛА ЧОЙБАЛСАНА

В то время был у нас молодой аспирант (ныне академик) — Алёша Абрикосов. Ландау хотел оставить в институте этого талантливого молодого человека и пошел к А.П. Александрову, чтобы договориться. Алёше предстояло через полгода или год защищать диссертацию. Но вскоре А.П. сообщил Ландау: «Абрикосова оставить нельзя, возражает Бабкин».

Дело в том, что у матери Абрикосова было отчество Давидовна. Отец Абрикосова — академик, известный патологоанатом. Мать — тоже патологоанатом, но не столь высокого ранга. Бабкин объяснил Александрову, что раз отчество матери — Давидовна, то из этого следует, что Абрикосов, по-видимому, племянник Льва Давидовича Ландау и поэтому оставлять его в институте никак нельзя. Абрикосов стал устраиваться в Институт физики Земли и даже успел сделать хорошую работу по внутреннему строению планеты Юпитер — классическое исследование по металлическому водороду.

Но тут вдруг в газете «Правда», на первой странице, появляется огромный некролог с портретом маршала Чойбалсана, вождя монгольского народа. Некролог, естественно, подписан вождями нашего народа. И, как было принято, дополнялся медицинским заключением.

Если вы доберётесь до подшивки «Правды» за 1952 год, то узнаете, что 14 января в СССР прибыл маршал Чойбалсан в сопровождении своего заместителя Шарапа, супруги Гунтегмы и так далее. Маршал был очень болен и спустя две недели после приезда скончался. Под медицинским заключением о смерти стояли, среди многих других, подписи обоих патологоанатомов Абрикосовых. Мать Абрикосова допустили к исследованию трупа Чойбалсана! Это произвело такое впечатление на Бабкина, что назавтра он дал разрешение взять сына Абрикосова в институт. Таким образом, газетная публикация повлияла на развитие советской теоретической физики.

АТОМНАЯ БОМБА В ИФП

В декабре 1946 года в Лаборатории №2 (как называли тогда Институт атомной энергии) был запущен первый советский реактор. С этого началось создание нашей атомной промышленности и научных центров для работ над Бомбой. Физики, привлечённые к атомному проекту, имели право продолжать и свои мирные исследования — в отличие от американских специалистов, которые были изолированы от всего мира и на время полностью прекратили научную деятельность. За годы атомного проекта наша физика не потеряла позиций в науке. Например, в физике низких температур — Институт физпроблем как был лидером в мировой физике, так и остался. Мы печатали статьи в научных журналах, я сделал обе диссертации по физике низких температур — кандидатскую и докторскую.

Теперь, как Это начиналось у нас. В декабре 1946 года меня перевели из аспирантов в младшие научные сотрудники, и Ландау объявил, что я буду заниматься вместе с ним атомной бомбой. В это время в теоротделе Ландау было всего два сотрудника: Е.М. Лифшиц и я. Задача, которую поручил нам Ландау, была связана с большим объёмом численных расчётов. Поэтому при теоротделе создали вычислительное бюро: 20–30 девушек, вооружённых немецкими электрическими арифмометрами, во главе с математиком Наумом Мейманом.

Первая задача была рассчитать процессы, происходящие при атомном взрыве, включая (как ни звучит это кощунственно) коэффициент полезного действия. То есть оценить эффективность бомбы. Нам дали исходные данные, и следовало посчитать, что произойдёт в течение миллионных долей секунды.

Естественно, мы ничего не знали об информации, которую давала разведка. Должен сказать, что развединформация, опубликованная сейчас прессой (об этом писали газеты от «Правды» (16.7.92) до «Washington Post» (4.10.92), а также «Московский комсомолец» (4.10.92), «Независимая газета» (17.10.92)), произвела на меня огромное впечатление. Уж такие детали были описаны в этих донесениях! Но мы, повторяю, этого не знали. Да и всё равно, конечно, оставался вопрос, как это воплотить, как поджечь всю систему.

Рассчитать атомную бомбу нам удалось, упростив уравнения, выведенные теоретиками. Но даже эти упрощённые уравнения требовали большой работы, потому что считались вручную. И соответствие расчётов результатам первых испытаний (1949 год) было очень хорошим. Учёных осыпали наградами. Правда, я получил только орден. Но участникам уровня Ландау выдали дачи, установили всяческие привилегии — например, дети участников проекта могли поступать в вузы без экзаменов.

Сталин начал проект с важнейшего дела — поднял престиж учёных в стране. И сделал это вполне материалистически — установил новые зарплаты. Теперь профессор получал раз в 5–6 больше среднего служащего. Такие зарплаты были определены не только физикам, а всем учёным со степенями. И это сразу после войны, когда в стране была ужасная разруха... Престиж учёных в обществе так или иначе определяется получаемой заработной платой. Общество узнаёт, что учёные высоко ценятся. Молодёжь идёт в науку, поскольку это престижно, хорошо оплачивается, даёт положение.

Как мы относились к спецделу? О Ландау я скажу чуть позже, а сам я занимался всем этим с большим интересом. Моей задачей было служить координатором между Ландау и математиками. Математики получали от меня уравнения в таком виде, что о конструкции бомбы догадаться было невозможно. Такой был порядок. Но математикам и не требовалось этого знать.

Известно, что среди главных характеристик атомной бомбы — критическая масса, материал и форма «взрывчатки». В общем виде такую задачу никто и никогда до нас не решал. А мне удалось получить необычайной красоты интерполяционную формулу. Помню, Ландау был в таком восторге от этого результата, что подарил мне фотографию с надписью: «Дорогому Халату...», она у меня хранится до сих пор.

ЛИСТОК В КЛЕТКУ

К 1949 году в работе над водородной бомбой были достигнуты большие успехи в группе Игоря Евгеньевича Тамма. Андрей Дмитриевич Сахаров придумал свою идею номер один, как он её называет в своих воспоминаниях, Виталий Лазаревич Гинзбург придумал идею номер два. Эти идеи стали основой конструкции первой водородной бомбы.

Идея номер один произвела на меня огромное впечатление, я считал её просто гениальной, восхищался, как это Андрей Дмитриевич до такого додумался. Хотя она физически проста, и сейчас её можно объяснить школьнику. Идея номер два тоже кажется теперь очевидной. Зачем заранее готовить тритий, если можно производить его прямо в процессе взрыва?!

Мне совершенно ясно, что все разработки были сделаны у нас абсолютно независимо, что идея водородной бомбы, взорванной в 1953 году, была абсолютно оригинальной. Никаких чертежей на этот раз у Лаврентия Павловича в кармане не было.

К этому времени испортились отношения Ландау с Я.Б. Зельдовичем. Зельдович играл важную роль в Атомном проекте. Человек очень инициативный, он пытался договориться с А.П. Александровым о том, чтобы втянуть Ландау в решение ещё каких-то задач. Когда Ландау об этом узнал, то очень разозлился. Он считал, что Зельдович не имеет права без его ведома придумывать для него работу. Хотя они и не рассорились, но в области спецдела Ландау перестал с ним сотрудничать и вёл работы над водородной бомбой в контакте с А.Д. Сахаровым.

Расчёты водородной бомбы мы вели параллельно с группой А.Н. Тихонова в отделении прикладной математики у Келдыша. Задание на расчёты, которое нам дали, было написано рукой А.Д. Сахарова. Я хорошо помню эту бумажку — лист в клеточку, исписанный с двух сторон зеленовато-синими чернилами. Лист содержал все исходные данные по первой водородной бомбе. Это был документ неслыханной секретности, его нельзя было доверить никакой машинистке. Несомненно, такого варианта расчёта в 1950 году американцы не знали. Хорош он или плох, это другой вопрос, но они его не знали. Если и был в то время главный советский секрет, то он был написан на бумажном листке рукой Сахарова. Бумажка попала в мои руки для того, чтобы подготовить задания для математиков.

В «Воспоминаниях» Сахарова сказано, что в Институте прикладной математики как-то утеряли документ, связанный с водородным проектом. Малозначащую, пишет, потеряли бумажку. А начальник первого отдела — после того, как к нему приехал высокий чин из госбезопасности и с ним побеседовал, — покончил жизнь самоубийством. Андрей Дмитриевич приводит это как пример нравов: человек расстался с жизнью из-за того, что потерял малозначащую бумажку.

В действительности, я знаю, что потеряли — ту самую бумажку, которая у нас, в Институте физпроблем, в течение месяца или двух хранилась в первом отделе. Всего одна страничка. Я не раз держал её в руках и помню, как она хранилась: в специальных картонных обложках как документ особой важности.

Чтобы продолжить расчёты в группе Тихонова, эту бумагу переслали в отделение прикладной математики. И там утеряли. Андрей Дмитриевич к тому времени был уже на Объекте и, может быть, не знал, что именно пропало. А это была всего одна страничка, на которой значилась вся его идея — со всеми размерами, со всеми деталями конструкции и с подписью «А. Сахаров».

За время моей работы в спецпроекте я не помню других случаев утери каких-либо документов. Пропал всего один. Но какой!

Я знал об этом случае. И того человека из первого отдела помню — приходилось иметь с ним дело. Добродушный человек, средних лет, в военной форме без погон. Женщину, которая с ним работала, наказали, уволили. Не исключено, что бумажку эту сожгли по ошибке, — какие-то секретные бумаги, черновики постоянно сжигали. Может быть, она хранилась не так тщательно, как у нас, — всего лишь какая-то страница, да ещё написанная от руки.

НИЗКИЕ И ВЫСОКИЕ ТЕМПЕРАТУРЫ

Расчёт водородной бомбы оказался задачей на много порядков сложнее, чем атомной. И то, что нам удалось «ручным способом» такую задачу решить, — конечно, чудо. По существу, тогда произошла революция в численных методах интегрирования уравнений в частных производных, и произошла она в Институте физических проблем под руководством Ландау.

Главной тогда оказалась проблема устойчивости. И это было нетривиально. Математики в отделе у Тихонова считали, что проблемы устойчивости вообще нет, и высокому начальству докладывали, что мы выдумали несуществующую задачу. А если не думать об устойчивости, то в наших схемах вместо гладких кривых возникает «пила». У Тихонова эту пилу сглаживали с помощью лекала и т.д. Но таким способом достоверных результатов нельзя получить.

Я помню историческое заседание под председательством М.В. Келдыша, оно длилось несколько дней. Мы доказывали, что есть проблема и что мы её решили, а группа Тихонова доказывала, что никакой проблемы не существует. В результате пришли к консенсусу — высокое начальство приказало передать наши схемы в отдел Тихонова. Там убедились в достоинствах предложенных нами схем, поскольку мы сначала поставили вопрос об устойчивости, а потом нашли способ обойти трудности. Здесь сложно всё это объяснять. Но я бы сказал, что был придуман метод, как неизвестное будущее связать с прошлым и настоящим. Эти неявные схемы необычайно красивы. И они позволили нам считать быстро — не за годы, а за месяцы.

В 1952 году мы заканчивали расчёты по водородной бомбе, и я представил докторскую диссертацию по теории сверхтекучести. Эта защита оказалась связана со спецзадачей весьма интересным образом. Оппонентами у меня были Н.Н. Боголюбов, В.Л. Гинзбург и И.М. Лифшиц. Лучшую команду придумать невозможно. В 1946 году Боголюбов сделал классическую работу по теории сверхтекучести, он был ведущим экспертом в этой области. Кроме того, было нечто необычное в том, что я занимался сверхтекучестью в духе Ландау, а основным оппонентом пригласили Боголюбова — представителя совершенно другого направления, более математического, может быть, несколько оторванного от реальной физики, но совершенно оригинального, нетривиального. Боголюбов в это время находился на Объекте, его тоже привлекли к работе над водородной бомбой. Боголюбов был выдающийся математик, прекрасный теоретик, но не для таких прикладных задач. Его с трудом загнали на Объект, и, чтобы уехать оттуда на мою защиту, требовалось высокое разрешение. Ему не разрешили. Боялись, что приедет в Москву и не захочет вернуться на Объект. Но для защиты требовалось либо личное присутствие, либо письменный отзыв основного оппонента. Утро защиты, — а отзыва ещё нет. И только когда начался учёный совет, в зал вбежал Георгий Николаевич Флёров, человек, имевший, как известно, особое отношение к спецпроблеме, — с его письма Сталину всё и началось. Именно Флёров приехал с Объекта и привёз отзыв на мою диссертацию.

Это — пример того, какие доброжелательные отношения были в нашей среде.

Расчёты водородной бомбы к началу 1953 года были закончены. В том же году провели испытания. Совпадение с расчётами оказалось замечательным. К тому времени Сталин умер. Все участники получили награды. Сталинские премии. Кто удостоился Героя, кто — ордена, это были последние Сталинские премии.

Меня можно считать «сталинским учёным» — я получил первую Сталинскую стипендию и последнюю Сталинскую премию. В 1939 году были учреждены Сталинские стипендии для студентов — тоже для поднятия престижа науки. И в Днепропетровском университете я получил Сталинскую стипендию среди первых. Мама моя была очень горда, я стал необыкновенно богат, мог угощать девушек шоколадными конфетами.

ЛАНДАУ И БОМБА

В «Воспоминаниях» Сахарова описан его разговор с Я.Б. Зельдовичем. Прогуливаясь как-то по территории Объекта, Зельдович спросил его: «Знаете, почему Игорь Евгеньевич Тамм оказался столь полезным для дела, а не Ландау? — у И.Е. выше моральный уровень». И Сахаров поясняет читателю: «Моральный уровень тут означает готовность отдавать все силы «делу». О позиции Ландау я мало что знаю».

Я считаю абсолютно неуместным сравнивать участие в работах двух замечательных физиков и нобелевских лауреатов. То, что умел Ландау, не умел Тамм. Я могу категорически утверждать: сделанное Ландау было в Советском Союзе не под силу больше никому.

Да, Тамм активно участвовал в дискуссиях, был на объекте постоянно, а Ландау там не бывал ни разу. Ландау не проявлял инициативы по усовершенствованию своих идей — верно. Но то, что сделал Ландау, он сделал на высшем уровне. Скажем, проблему устойчивости в американском проекте решал известнейший математик фон Нейман. Это — для иллюстрации уровня работы.

Как известно из недавно опубликованной «справки» КГБ, сам Ландау своё участие ограничивал теми задачами, которые получал, никакой инициативы не проявлял. И здесь сказывалось его общее отношение к Сталину и к сталинскому режиму. Он понимал, что участвует в создании страшного оружия для страшных людей. Но он участвовал в спецпроекте ещё и потому, что это его защищало. Я думаю, страх здесь присутствовал. Страх отказаться от участия. Тюрьма его научила. А уж дальше — то, что Ландау делал, он мог делать только хорошо.

Так что внутренний конфликт у Ландау был. Поэтому, когда Сталин умер, Дау мне сказал: «Всё! Его нет, я его больше не боюсь, и я больше этим заниматься не буду». Вскоре меня пригласил И.В. Курчатов, в его кабинете находились Ю.Б. Харитон и А. Д. Сахаров. И три великих человека попросили меня принять у Ландау дела. И Ландау попросил об этом. Хотя к тому времени было ясно, что мы свою часть работы сделали, что ничего нового, интересного для нас уже не будет, но я, естественно, отказать не мог. Скажу прямо, я был молод, мне было 33 года, мне очень льстило предложение, полученное от таких людей. Это ведь как спорт, затягивает, когда начинаешь заниматься каким-то делом, когда что-то внёс в него, придумал, то увлекаешься и начинаешь любить это дело. Я принял от Ландау его группу и вычислительное бюро.

ВОЗВРАЩЕНИЕ КАПИЦЫ

После ухода со сцены Берии возникла совершенно очевидная проблема — Капице следует вернуть институт. Вопрос обсуждали в институте, обсуждали и наверху, в Политбюро. Но имела место сильная оппозиция людей, причастных к атомным делам, — Малышева, Первухина. Может быть, они не хотели, чтобы Капица имел отношение к этой деятельности. Он был, по их представлениям, полудиссидент. В ЦК решили не отдавать институт Капице.

И тут я проявил инициативу, побежал к Ландау и сказал: «Дау, дело плохо. Нужно писать коллективное письмо физиков». Мы написали письмо на имя Хрущёва, в котором обосновывали необходимость возвращения института Капице. Может быть, это было первое письмо в истории нашей страны, в котором интеллигенция коллективно обращалась к правительству.

Письмо, подписанное двенадцатью известными физиками — академиками и членкорами, — произвело впечатление. Но вернуть институт Капице удалось дорогой (для меня лично) ценой. Мою группу, занимающуюся бомбой, вместе с вычислительным бюро передали в Институт прикладной математики. Это было для меня личной трагедией, я привык к атмосфере уникального заведения. К тому же физику в математическом институте найти место было нелегко... Наконец, в работе, связанной с ядерным оружием, интересных проблем для физиков уже не осталось.

Я пожаловался на свою судьбу Курчатову, написал письмо А.П. Завенягину, министру Средмаша. Написал, что как физик я сделал всё, что мог, и не вижу, чем ещё могу быть полезен атомной программе. Мне разрешили вернуться. С высокой должности заведующего лабораторией я вернулся в ИФП на должность старшего научного сотрудника. Но был счастлив, что могу работать рядом с Ландау и Капицей.

http://i50.fastpic.ru/big/2013/0731/d2/273afaaa6d7c93b7061d56c35c6c81d2.jpg

Ландау работает - именно в такой позе сделано подавляющее число работ Ландау.
_______________________________________________________________________________

http://i41.fastpic.ru/thumb/2012/0912/b6/a5b389c31bbd35b65aabe4fbdcd202b6.jpeg

Ландау с ближайшими своими учениками. По правую руку от него сидит автор - Халатников. Между прочим, войну он закончил в звании полковника...
А перед самой войной закончил Днепропетровский Государственный университет имени 300-летия воссоединения Украины с Россией (учился в одной группе с моим будущим школьным учителем математики). За границу не уехал - до конца оставался директором Института теоретичесмкой физики имени Ландау - до сих пор этот институт в десятке сильнейших институтов мира (по американской табели о рангах). Рядом с Халатом сидит Леша Абрикосов - ныне нобелевский лауреат. Между ними стоит Пит - Лев Петрович Питаевский - академик, закончивший знаменитый курс терфизики Ландау - учебника всех теоретиков мира. Справа от Питаевского стоит Семен Соломонович Герштейн (случайно не расстрелянный Сталиным) - много лет спустя великий Ричард Фейнман признает приоритет работ Герштейна над его работами, за которую он получил нобелевскую премию...

Отредактировано skroznik (2020-03-06 12:47:34)

0

84

Жизнь и антижизнь физика Этторе Майораны

Виталий Мацарский

Похоже, что в нашей стране об итальянском физике-теоретике Этторе Майоране (1906 —?) знают немногие. А зря. На мой взгляд, этот одаренный человек и его необычная и загадочная судьба заслуживают хотя бы краткого рассказа, тем более что на Западе о нем написаны горы литературы (см., напр., [1–3]).

Работу Майораны «Симметричная теория электрона и позитрона» (1937) многие считают эпохальной. В ней ученый предлагает теорию, альтернативную дираковской. Он полагает, что должны существовать частицы, являющиеся собственными античастицами. Позднее они получили название «фермионов Майораны», поскольку должны иметь полуцелый спин. Наиболее явными кандидатами на такую роль являются нейтрино, но возможны и другие частицы. Некоторые полагают, что частицы Майораны вполне могут претендовать на роль загадочной темной материи [4]. А совсем недавно их удалось наблюдать (правда, в виде квазичастиц) в твердых телах [5], и уже поговаривают об их возможном использовании в будущих квантовых компьютерах [6].

Публиковался Майорана, мягко говоря, редко, громкой академической карьеры не сделал. Тем не менее, когда на днях я зашел на arXiv.org и поискал статьи, в заголовке которых было слово Majorana, выпало 2135 результатов. Совсем неплохо для физика, за всю карьеру (почему я не сказал «за всю жизнь» станет ясно дальше) опубликовавшего всего девять работ, из которых восемь вышли на его родном итальянском (в основном напечатаны в Il Nuovo Cimento) и одна — на немецком (в Zeitschrift für Physik). Причем все написаны в соавторстве. В 2006 году, к столетию со дня его рождения, статьи опубликованы в переводе на английский в красивом сборнике [7].

Итак, кто же он такой, этот Этторе Майорана?

Годы учения

Родился 5 августа 1906 года в Катании, по соседству с вулканом Этна. Итальянец, притом сицилиец, сын весьма обеспеченных родителей: отец — известный инженер, управляющий телеграфной компании в родном городе и член совета директоров еще нескольких компаний, в том числе в Риме, где у них, как и в Катании, был свой дом. Мать родом из богатой буржуазной семьи. Дядя — профессор экспериментальной физики. Этторе был четвертым ребенком. Всего их было пятеро — две девочки и три мальчика. Вся семья самых строгих католических правил.

Математические способности Этторе проявились в раннем детстве. Родители развлекали гостей, прося малыша умножать в уме трехзначные числа или извлекать квадратные и кубические корни. Ослушаться он не мог, а потому залезал под стол и через несколько секунд смущенно выныривал с готовыми ответами, что, конечно, безумно веселило гостей.

Школу, вернее пансионат, куда его с братом определили родители, он окончил шутя, не раз поправляя сконфуженного учителя математики, когда тот путался в вычислениях или доказательствах. Почитателей у него было много, а друзей почти не было — Этторе трудно сходился с людьми. Почти всё время он был погружен в себя, в свои мысли. Это отмечали многие его биографы, как и полное отсутствие интереса к противоположному полу. Мне кажется, что у него был аутизм в мягкой форме, не столь очевидный, как в случае «человека дождя», превосходно сыгранного Дастином Хоффманом. Впрочем, сам термин «аутизм» появился лишь в 1938 году в работе австрийского врача-психиатра Ганса Аспергера, именем которого назван известный синдром. Кстати, 1938 год стал «судьбоносным» и в жизни Майораны, о чем речь пойдет своим чередом.

В 1923 году Этторе, идя по стопам отца, поступает в Римский университет, чтобы получить диплом инженера. Он тут же получает титул «великого решателя трудных задач», но к преподавателям относится без должного пиетета, признавая лишь одного — великого Туллио Леви-Чивита, создателя (вместе с Грегорио Риччи) тензорного исчисления. Учиться Этторе было скучновато, но тут он знакомится с ровесником, Эмилием Сегре, который тоже томится инженерным делом и мечтает заняться физикой. И вдруг судьба сводит Сегре с совсем молодым Энрике Ферми (тот был всего на четыре года старше). В июне 1927 года Ферми выступал с лекцией о только что народившейся квантовой механике и совершенно очаровал Эмилия.

Блестящий Энрико Ферми поражал своими познаниями и фантастической энергией. В 25 лет он занял пост профессора теоретической физики Римского университета Ла Сапиенца и тут же приступил к созданию своей школы. Поначалу вокруг него сплотился совсем узкий кружок, куда входили друг детства Энрико Персико, Франко Разетти и Эдоардо Амальди. Но для обширных планов Энрике этого было мало, и он начал искать молодых способных коллег.

Сегре и Ферми сошлись быстро — между ними было много общего. Оба увлекались альпинизмом, оба обожали долгие пешие прогулки, оба могли часами плескаться в море. Не­удивительно, что вскоре Ферми взял приятеля в свою группу и не ошибся: в 1959 году Сегре получил половину Нобелевской премии за открытие антипротона.

Также неудивительно, что Сегре вскоре рассказал Ферми о своем друге Этторе и свел их. В то время Ферми трудился над моделью атома, которая впоследствии получила название «модели Томаса — Ферми». Проверка модели требовала трудоемких расчетов, которые Энрике скрупулезно в течение недели проводил с помощью электрического калькулятора, но смог получить лишь несколько численных результатов. При встрече с Майораной он вкратце объяснил суть проблемы и показал свои результаты.

Этторе выслушал, задал пару вопросов и молча удалился, чтобы прийти на следующий день. Он взял листок с расчетами Ферми, сверил их со своими, сделанными дома, и объявил, что результаты Ферми верны, они совпадают с его вычислениями. Мало того, оказалось, что он смог получить не несколько значений, а полный набор результатов. Можно вообразить себе изумление Ферми, который тут же пригласил его работать в своей группе.

«Добраться до самых корней природных явлений»

Майорана размышлял три месяца. Это, кстати, тоже может быть одним из признаков легкого аутизма — люди такого склада ума видят слишком много вариантов возможного развития событий, чтобы так сразу, с кондачка, как «нормальные люди», принять какое-то решение. В конце концов он согласился с предложением, бросил инженерное образование и решил добраться (по его словам) «до самых корней природных явлений». Так Этторе стал одним из «мальчишек Ферми». Вскоре к ним присоединились Джованни Джентиле-младший, Джанкарло Вик, Бруно Понтекорво и другие. Имена многих из них потом вошли в учебники физики.

Все были молоды, веселы, полны энтузиазма и идей. Близость Ватикана и всепроникающий католицизм вылились в шутливые прозвища. Ферми стал, естественно, «Папой». Его правая рука Разетти — «Верховным Кардиналом», Майорана — «Великим Инквизитором», а Сегре за его проникающий в душу взгляд получил прозвище «Василиск».

Но «мальчишники» — совместные обсуждения научных проблем — часто оставляли Этторе неудовлетворенным. Он полагал, что они для него мелковаты. Говорят, он иногда бормотал что-то вроде: «Это ниже моего достоинства. Почему я должен заниматься этой ерундой?» Он хотел заниматься не частными задачами, а добираться «до самых корней природных явлений».

К публикации своих результатов Майорана относился весьма своеобразно. Лаура Ферми вспоминала, что частенько, обдумав какую-то задачу, он набрасывал результат на сигаретной пачке (курил он не переставая), а потом излагал ход рассуждений и их итог Ферми или Разетти [8]. Те требовали, чтобы он написал статью, но Этторе, докурив последнюю сигарету, пачку выбрасывал и к своему результату больше не возвращался. Видно, считал ниже своего достоинства объяснять бестолковым, да притом письменно, какие-то пустяки.

Так, сразу же после открытия в 1931 году супругами Жолио-Кюри загадочного проникающего излучения (испускавшегося, например, бериллием при бомбардировке ядрами гелия), которое они сочли настолько энергичными фотонами, что те могли вышибать даже протоны из парафина, Майорана понял, что фотоны здесь ни при чем. У них просто не хватило бы силенок, чтобы пошевелить протон, который в 1800 с лишним раз тяжелее электрона. Поскольку излучение было электрически нейтральным, он сразу пришел к выводу, что это новая, неизвестная ранее массивная нейтральная частица. Он поделился своей мыслью с Ферми, который велел ему срочно подготовить статью и побыстрее опубликовать ее, пока его никто не опередил. Но Майорана и пальцем не пошевелил. Видимо, такая интерпретация опытов Жолио-Кюри казалась ему настолько очевидной, что незачем было и бумагу марать. В 1932 году честь установить природу этой частицы и дать ей название «нейтрон» выпала ученику и сотруднику Эрнста Резерфорда Джеймсу Чедвику, получившему за это в 1935 году Нобелевскую премию. Один из биографов Майораны предположил, что упущенная Нобелевка вышибла Этторе из колеи и могла повлиять на его дальнейшую судьбу. Сильно в этом сомневаюсь. Вряд ли какая-то там премия могла задеть его достоинство.

Но когда было нужно, Этторе вполне мог изложить свои мысли на бумаге, и очень неплохо, а потому вернемся в 1929 год. В июле, меньше чем через год после начала работы в группе Ферми, Майорана защищает докторскую диссертацию, посвященную механизму альфа-распада. В этой работе он обобщил результаты, ранее полученные Георгием Гамовым по туннельному эффекту. Возглавляемая Ферми комиссия присуждает диссертанту максимально возможные 110 баллов.

Этторе редко бывает в стенах университета, но при этом всегда в курсе работ коллег, и не только коллег, но и зарубежных исследователей. Он очень много читает, следит за литературой и особенно восхищается работами Поля Дирака и Германа Вейля, отличая их за глубокое понимание представления о симметрии в физике. За его рассуждениями о квантовой механике, в которых он часто прибегал к ­философии и даже метафизике, коллегам было следить всё труднее. Даже «Папа» не всегда его понимал. Недаром позднее он назвал Майорану гением уровня Галилея и Ньютона. Этторе же, похоже, относился к коллегам как к «квантовым инженерам». Так однажды обозвал физиков-практиков Вольфганг Паули, известный резкостью своих суждений. Еще 19-летним он как-то после доклада Эйнштейна во всеуслышание заявил: «Только что сказанное профессором Эйнштейном вовсе не так глупо, как могло бы показаться».

В 1928–1932 годах Майорана пишет очень много, но публикует лишь шесть работ. Его уговаривают, заставляют публиковаться, но он упорно уклоняется. Создается впечатление, что вышедшие в свет статьи подготовлены к печати его соавторами, которым было просто невмоготу видеть, как втуне пропадают прекрасные идеи.

Космолог Жуан Магейжу полагает, что если бы не отвращение Майораны к публикациям, тот стал бы не только первооткрывателем нейтрона, но и создателем теории ядерных сил Гейзенберга, а также вторичного квантования комплексного скалярного поля Вайскопфа — Паули и нарушения четности, принесшего в 1957 году Нобелевскую премию Ли и Янгу [3].

https://c.radikal.ru/c21/2003/d8/c6f94f9d9c06.png

Годы странствий

В январе 1933 года разгневанный и раздосадованный Ферми буквально выталкивает Майорану из Италии, возможно, в надежде, что тот, пообщавшись с другими физиками, изменится в лучшую сторону. Этторе покорно отправляется в Лейпциг, где подолгу беседует и играет в шахматы (играл он очень здорово) с Гейзенбергом. Там же он познакомился с Паулем Эренфестом, совсем незадолго до его самоубийства.

Похоже, что замысел Ферми дал плоды. Не прошло и нескольких недель пребывания в Лейпциге, как Этторе публикует в немецком журнале статью, где вводит понятие силы, связывающей протоны и нейтроны. Позднее она получила название силы Майораны.

В марте Этторе уже в Копенгагене, в Институте Нильса Бора. Там он пробыл совсем недолго, до середины апреля. С Бором пообщался лишь раз, с его правой рукой Леоном Розенфельдом тоже. Позднее Розенфельд мог лишь вспомнить, что Майорана почти всё время молчал и только слушал других.

Отметив Пасху в Риме в кругу семьи, Майорана вернулся в Лейпциг к Гейзенбергу, однако больше ничего путного из их общения не получилось. Не знаю, стали ли они друзьями, но на Сольвеевском конгрессе 1933 года Гейзенберг всячески расхваливал достижения и идеи Этторе. Благодаря ему имя Майораны стало широко известным. Тот стал получать приглашения на различные конференции, но ни одно из них не принял.

В августе того же года Этторе уже снова в Риме, на этот раз надолго. Коллеги заметили, что он сильно изменился — помрачнел и еще больше замкнулся. Да и здоровье его заметно ухудшилось. Сильные боли в животе не проходили, считалось, что у него гастрит. Ухудшилось здоровье настолько, что он перестал появляться в университете и почти не покидал свою комнату. Так он прожил до конца 1936 года.

В начале 1937 года Майорана почувствовал себя немного лучше. Обрадованные коллеги стали срочно подыскивать для него новое место работы. В Университете Палермо открылась ставка профессора теоретической физики, как раз то, что было нужно. Но кандидату ­предписывалось представить на конкурс список недавних работ, а их-то у Этторе не было. Тогда он вынул из ящика черновики лейпцигской поры и быстренько соорудил статью «Симметричная теория электрона и позитрона», о которой уже шла речь выше.

Как бы то ни было, но место в Палермо Этторе не получил. Комиссия, в состав которой входил и Ферми, отдала предпочтение его бывшему коллеге Джанкарло Вику. И тут же рекомендовала создать для Майораны новую должность профессора теоретической физики в Неаполе, причем, учитывая его выдающееся заслуги и несомненные научные достоинства, назначить его на этот пост вне конкурса. Что и было сделано правительственным распоряжением от 4 декабря 1937 года.

И тут история жизни Майораны превращается в форменный детектив. В январе 1938 года он переезжает в Неаполь и меняет несколько гостиниц, прежде чем остановиться в самой ему подходящей — в «Болонье». В институте физики и химии, относящемуся к местному университету, его встречают очень тепло. Как и всякий вновь назначенный профессор, Этторе 13 января выступает перед преподавателями с докладом о том, как он собирается преподавать и развивать квантовую механику.

Через несколько дней он случайно сталкивается в коридоре института с Джузеппе Оккиалини, приехавшим из Кембриджа, где тот только что вместе с Патриком Блэкеттом наблюдал аннигиляцию позитрона. После представления и рукопожатий Майорана внезапно произнес: «Вы вовремя приехали. Вскоре вы бы меня уже не застали». И загадочно добавил: «Одни лишь говорят, а другие делают».

25 января Майорана начинает читать курс своих лекций. На него записались четыре девушки и один молодой человек. Правда, был еще и вольнослушатель, который ходил на лекции только для того, чтобы быть поближе к одной из студенток, которую обожал. Но и он настолько был захвачен лекциями Этторе, что стал вести их подробные записи, которые дошли до наших дней.

В курс Майораны входили специальная теория относительности, преобразования Лоренца, эффект Комптона, фотоэлектрический эффект, классическая теория излучения, интегралы Фурье, уравнения Максвелла, линейные операторы, бесконечные матрицы и пр., причем на очень высоком уровне, часто превосходившем уровень восприятия студентов. В свободное от лекций время он запирался в своем номере и что-то тайком писал. Над чем он работал, Этторе никому не говорил.

Бесследное исчезновение

Спустя два месяца, в пятницу 25 марта 1938 года, Этторе отправляется в институт, хотя в тот день занятий ввиду церковного праздника не было. В глубине темного коридора он замечает свою студентку, ту самую, ради которой ходил на лекции ее воздыхатель. Он приближается к изумленной девушке и вручает ей картонную коробку, бормоча: «Возьмите, пожалуйста, подержите у себя. Там рукописи и кое-какие заметки. Возьмите. Мы потом об этом поговорим. ­Потом». После чего убегает.

Вечером Этторе отправляется в порт и садится на почтовое судно, следующее в Палермо, куда оно и прибывает ранним утром следующего дня. В 11 часов утра директор института Антонио Карелли получает срочную телеграмму, посланную Майораной из Палермо. В ней сообщается, что вскоре директор должен получить от него письмо и что волноваться не следует. В два часа дня ничего не понимающий директор открывает это письмо и читает следующее:

Неаполь, 25 марта 1938 года

Дорогой Карелли,

Я бесповоротно принял окончательное решение. В нем нет ни капли эгоизма, и я прекрасно понимаю, что мое внезапное исчезновение повлечет за собой проблемы как для тебя, так и для студентов. Поэтому прошу прощения за то, что предал твое доверие, дружбу и прекрасное отношение ко мне в последние месяцы. Обо всем этом я сохраню самые добрые воспоминания, по крайней мере до 11 вечера сегодняшнего дня, а может быть, и позже.

Э. Майорана

В воскресенье 27 марта Карелли получает еще одно послание, отправленное срочной почтой через несколько часов после телеграммы:

Палермо, 26 марта 1938 года

Дорогой Карелли,

Надеюсь, что телеграмма и письмо дошли до тебя одновременно. Море меня отвергло, и завтра я возвращаюсь в гостиницу «Болонья», возможно, на том же пароходе, который отвезет это письмо. Я все же намерен отказаться от преподавания. Не считай меня девицей из пьесы Ибсена, мой случай иной. Остаюсь в твоем распоряжении для обсуждения деталей.

Преданный тебе Э. Майорана

Это было последнее, что когда-либо было получено от Майораны. С парохода он исчез — из Палермо отбыл, но в Неаполе не появился ни в институте, ни в гостинице «Болонья». Карелли был в шоке. Он тут же известил семью Этторе в Риме и обратился в полицию с просьбой организовать розыск как в Неаполе, так и в Палермо.

Розыск ни к чему не привел. Было лишь установлено, что перед исчезновением Майорана снял со своего счета все деньги — около 50 тыс. долларов по современному курсу — и взял паспорт. А в одной из гостиниц Неаполя был найден конверт, адресованный его семье. В нем лежала короткая записка:

Неаполь, 25 марта 1938 года

Об одном лишь прошу: не носите черное. Если вы всё же решите следовать традициям, то носите какой-нибудь траурный символ, но не долее трех дней. Потом храните меня в своем сердце и простите, если сможете.

Преданный вам Этторе

Совершенно сбитый с толку Карелли 30 марта извещает об исчезновении Майораны ректора ­университета и Энрико Ферми, который тут же обращается за помощью в розысках к самому Муссолини.

Видимо, дуче дал соответствующую команду, потому как уже 31 марта министр внутренних дел направил всем полицейским силам страны секретную депешу, в которой им предписывалось «немедленно бросить все силы на поиски Этторе Майораны, причем вести поиски со всей возможной осторожностью, дабы ему не навредить». Прилагалось и его описание: «Рост 1,68 м, лицо удлиненное, глаза большие, живые, волосы черные, кожа смуглая. Был одет в серое пальто, шляпа темно-коричневая».

Безуспешные поиски заставили Ферми снова обратиться к Муссолини, чтобы показать, насколько ценен Этторе для науки и как важно его найти: «Он блестящий вычислитель и глубоко разбирается в математике, но за цифрами и алгоритмами никогда не теряет из виду суть физических проблем. Он обладает всеми качествами выдающегося теоретика».

Семья пообещала 30 тыс. лир, очень приличные по тем временам деньги, за любые сведения о пропавшем сыне. На протяжении нескольких месяцев во всех крупных газетах появлялись его описание и фотография. Но результаты были мизерны. Выяснилось только, что Этторе в состоянии крайнего возбуждения прибежал к настоятелю одной из церквей Неаполя с просьбой приютить его в монастыре, в чем ему было отказано, так как для того требовалось выполнить массу формальностей. Причем точно установить дату не удалось. Настоятель помнил лишь, что было это то ли в конце марта, то ли в начале апреля. Таким образом, неудачный визит мог состояться как до его исчезновения, так и после.

Мать решила, что после, и вместе с братьями объездила все монастыри в Неаполе и его окрестностях. Всюду они показывали фотографию Этторе, и в одном месте им сказали, что вроде бы похожий молодой человек там появлялся, но не помнили когда, а в другом монах заявил: «Мадам, зачем вы ищете своего сына, ведь он теперь счастлив». Из этого мать сделала вывод, что Этторе все-таки как-то попал в монастырь. Тогда она написала в Ватикан настоящему Папе и попросила (хотя и знала, что церковь не выдает своих тайн) хотя бы сообщить, жив ли ее сын. Ответа она не получила. Встретилась она и с духовником, который исповедовал Этторе, но тот сообщил лишь, что у ее сына был «мистический кризис». Больше он ничего не сказал, ссылаясь на тайну исповеди. Мать отказывалась верить, что сына нет в живых, и часто повторяла: «Вот вернется Этторе, уж я ему хорошенько задам». В завещании она оставила долю и ему.

Ближайшие коллеги Майораны, включая Ферми, тоже отказывались верить в самоубийство, казалось бы, самую очевидную причину его исчезновения. Они полагали, что это полностью противоречило его натуре. В конце концов Ферми пришел к выводу, что Майорана очень умен, и если уж он решил исчезнуть, то его никому никогда не найти.

Любопытно сложилась и судьба коробки с рукописями Майораны. Принявшая их на хранение студентка (ни разу в коробку не заглянувшая) вскоре вышла замуж за ассистента Карелли, а муж на законных основаниях — Карелли был официально назначен распорядителем и хранителем бумаг Этторе — передал коробку ему. Больше ее никто никогда не видел.

Вскоре началась война, навалились другие проблемы, трагедии целых народов затмили судьбу Майораны, и о нем стали понемногу забывать. Правда, изредка вдруг появлялось сообщение, будто кто-то видел в ­Неаполе похожего на него бездомного, а один из биографов Этторе предположил, что его похитили или убили нацисты, чтобы тот не мог участвовать в создании атомной бомбы, которую он якобы предвидел. Весьма странное предположение, особенно если учесть, что было бы гораздо логичнее выкрасть его и переправить в Германию.

Кто-то уверял, что знал человека, который якобы видел Этторе в середине 1950-х в Венесуэле, а до того, в 1955 году, некто даже будто бы разговаривал с ним и сделал его фото. Это фото, если верить итальянским СМИ, в 2011 году проанализировали специалисты и по десяти точкам установили, что фото соответствует лицу Майораны. В феврале 2015 года офис генпрокурора Рима вынес официальное заключение, что Майорана в 1955–1959 годах действительно жил в Валенсии, в Венесуэле, и что находился он там, по-видимому, по своей воле, а потому дело о его исчезновении было решено закрыть.

Фантастическая версия

На этом можно было бы поставить жирную точку, но я всё же поделюсь своей версией. Аргументация в ее пользу вполне может показаться притянутой за уши и подогнанной под заранее придуманную версию. Гораздо логичнее предположить, что он покончил с собой в результате нервного срыва. Я не стану возражать против такого мнения, а просто расскажу, что мне примерещилось. Читатель должен воспринимать всё сказанное ниже в сослагательном наклонении.

Ферми был прав. Такой умный человек, как Майорана, должен был тщательно продумать план своего исчезновения, чтобы максимально затруднить, а в идеале сделать невозможным его обнаружение. Для этого прежде всего требовалось оставить как можно больше ложных следов. Отсюда таинственная фраза, оброненная в разговоре с Оккиалини. Отсюда коробка, врученная на хранение студентке. Отсюда странная телеграмма и не менее странные письма. Зачем было упоминать девицу из пьесы Генрика Ибсена? Знатоки творчества Ибсена полагают, что Этторе мог иметь в виду или эмансипированную Нору из «Кукольного дома», не желавшую смириться с затхлым существованием и порвавшую с мужем и обществом, или же Гедду Габлер из одноименной пьесы, покончившую с собой. И тот и другой вариант толкования, похоже, мог устроить Майорану, добавляя неопределенности его намерениям.

Отсюда же поход к исповеднику с «мистическим кризисом». Отсюда забег по монастырям с предварительным заходом к настоятелю одного из них с просьбой поместить его в обитель, тогда как он не мог не знать, какие для этого нужно выполнить формальности. Отсюда неведомо зачем нужная пароходная поездка из Неаполя в Палермо, а на следующий день обратно, но уже без выхода на берег. Как можно больше людей должны были убедиться, что у него либо на религиозной почве «поехала крыша», либо он решился на страшный грех самоубийства. А зачем самоубийце наличность? И паспорт?

Ясно, что свой план он разрабатывал неделями, если не месяцами. Встреча с Оккиалини состоялась около середины января, за два с лишним месяца до исчезновения. Времени для обдумывания было вполне достаточно. Надо было решить главный вопрос: куда исчезнуть, чтобы продолжать жить совершенно неизвестным и иметь возможность заниматься теоретической физикой на высоком уровне? Если захочется.

Исчезнуть с парохода незамеченным при желании не так уж трудно. Можно было натянуть парик и сменить пальто, а потом смешаться с выходящими пассажирами, можно было спуститься в воду по канату, а потом доплыть до берега, можно было спрятаться в спасательной шлюпке и ночью незаметно сойти на берег, и это лишь первое, что приходит в голову. Но остается главный вопрос: куда дальше?

На мой взгляд, ответ ясен — куда же, как не в Советский Союз. Тому может быть несколько косвенных причин. В гитлеровской Германии Этторе побывал, и там ему обстановка не очень понравилась, хотя шел только 1933 год и нацизм еще не достиг своего пика. Фашистская Италия была ему, возможно, тоже не очень по вкусу, хотя, похоже, прямо он об этом особо не высказывался. Впрочем, он вообще старался держаться от политики подальше.

А СССР был бастионом антифашизма. Знаменитый немецкий писатель-интеллектуал Лион Фейхтвангер только что опубликовал в Голландии нашумевшую книгу «Москва 1937», где прославлял достижения Сталина и советских людей. Наконец, там был Лев Ландау, теоретик его уровня, если не выше. Было бы с кем поговорить. И вообще, жителям Запада Советский Союз представлялся «миром иным», пусть и не в прямом смысле, а в переносном.

Если верить воспоминаниям советского супер­агента Павла Судоплатова, то Бруно Понтекорво во время работы в группе Ферми в середине ­1930-х годов вступил в контакт с советской разведкой [9]. Вряд ли он это афишировал (если оно вообще так было), но вполне возможно, что в близком кругу говорил что-то вроде «хорошо бы перебраться в СССР» (что он и сделал, но гораздо позже). Может быть, именно это имел в виду Майорана, когда сказал Оккиалини, что одни лишь говорят, а другие делают? Натяжка? Вымысел? Вероятно, но вполне правдоподобно. На мой взгляд.

А дальше всё было бы просто. Нужно было лишь пойти в посольство в Риме, назвать себя, показать паспорт и попроситься в Союз. Там быстренько составили бы запрос и получили ответ, что да, есть такой выдающийся физик-теоретик, и организовали бы переправку. А уж это делать умели.

Думаю, особых хлопот в Союзе, в «мире ином», с Майораной не было бы. Жил бы он под вымышленным именем. Достаточно было создать относительно комфортные условия и загрузить достойной пищей для ума — и он был бы доволен. (В туполевской «шарашке» с соотечественником, выдающимся авиконструктором Робертом Бартини? См. также [10].) Пищи для ума тогда было предостаточно. При недостатке вычислительных средств и его блестящих способностях Этторе можно было бы поручать самые сложные и трудоемкие расчеты, по бомбе ли, по авиации или по горению и взрывам. А для души можно было бы и теорфизикой позаниматься.

Хотя Майорана, похоже, не особо нуждался в общении, мне кажется, что, когда в 1950 году в Союзе объявился работавший до того в Канаде над атомным реактором Бруно Понтекорво, встречу им бы устроили. Все-таки старые коллеги, хоть и не друзья. (Кстати, внезапное появление Понтекорво может служить косвенным подтверждением слов Судоплатова. Ведь в начале 1950 года в Англии был разоблачен в качестве советского шпиона работавший над американской атомной бомбой Клаус Фукс, потому пришлось срочно возвращать своего агента.)

Мне представляется, что пробудившийся вскоре у Понтекорво интерес к нейтрино непосредственно связан с Майораной. Нет, я вовсе не хочу бросить тень на нашего академика, у меня этого и в мыслях нет. Я лишь хочу сказать, что если они действительно встречались, то нейтрино должно было всплыть обязательно. Хотя более правдоподобно, что Бруно Максимович просто хорошо помнил последнюю «прижизненную» работу Этторе, плюс к тому мог читать ее в оригинале. Как ни хороши бывают переводы, но оригинал всегда лучше, в нем проявляется все нюансы и недоговоренности автора.

Не противоречит моей версии и появление в 1955 году Майораны в Аргентине, а потом и в Венесуэле. В середине 1950-х годов стали отпускать домой ученых, вывезенных после войны из Германии и работавших в СССР. Если Этторе действительно находился в Союзе, то отпустили бы и его. Попросился бы в Аргентину? Да пожалуйста, езжай куда хочешь. Он туда и поплыл. Где-то там, возможно, он и окончил свою странную жизнь.

Теперь его именем назван научный центр в Эриче, в Италии, учреждена премия его имени, установлен мраморный бюст. А к столетию была отчеканена памятная медаль с датами: 1906–1938. Однако, строго говоря, после тире следовало бы поставить вопросительный знак. Год и обстоятельства его смерти остаются тайной по сей день.

1. Recami E. The Majorana Case: Letters, Documents, Testimonies. World Scientific, 2020.
2. Klein É. En Cherchant Majorana. Gallimard, 2015.
3. Magueijo J. A Brilliant Darkness — The Extraordinary Life and Mysterious Disappearance of Ettore Majorana,
     the Troubled Genius of the Nuclear Age. Basic Books, 2009.
4. См., напр.: Ahriche A. et al. Radiative Neutrino Mass & Majorana Dark Matter within
     an Inert Higgs Doublet Model, Phys. Rev. D97, 095012, 2018.
5. См., напр.: Aguado R. Majorana quasiparticles in condensed matter, La Rivista del Nuovo Cimento 40, 523, 2017.
6. См., напр.: Litinski D., Oppen F. von. Quantum Computing with Majorana Fermion Codes,
     Phys. Rev. B97, 205404, 2018.
7. Ettore Majorana Scientific Papers. Bassani G. F. (Ed.), Springer, 2006.
8. Ферми Л. Атомы у нас дома. — М.: Иностранная литература, 1959.
9. Судоплатов П. Спецоперации. Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. — М.: Олма-Пресс, 1997.
10. Штерн Б. Необыкновенные публикации итальянцев в России // ТрВ–Наука № 13 от 30 сентября 2008.
11. Шевцев Н. Частица-ангел, пришедшая на смену частице Бога // Индикатор, 25 июля 2017 года.
12. Королёв В. Физики впервые увидели частицу-античастицу // Портал «N+1», 25 июля 2017 года.

Отредактировано skroznik (2020-03-06 13:17:09)

0

85

«Буран» — машина глобальной войны

20.11.2018 Антон Первушин

Более тридцати лет назад, 15 ноября 1988 года, свой первый и последний полет совершил космический корабль многоразового использования «Буран». Он выглядел настоящим техническим чудом даже для своего времени, поэтому отказ от дальнейшего развития проекта продолжает вызывать вопросы. И как-то забывается, что для «Бурана» не существовало никаких иных задач, кроме военных.

5 января 1972 года президент США Ричард Никсон объявил о создании новой ракетно-космической системы Space Shuttle. Поскольку одним из ее заказчиков выступал Пентагон, советские специалисты решили, что американский корабль планируется использовать для развертывания боевых комплексов на околоземной орбите. Кроме того утверждалось, что шаттл будет способен совершить «нырок» над Москвой и сбросить вниз термоядерный заряд, преодолев таким образом наземную систему обороны.

В качестве ответа на стратегическую инициативу был предложен проект аналогичного многоразового корабля, запускаемого сверхтяжелой ракетой. Головным предприятием для его реализации стало Научно-производственное объединение «Энергия», возглавляемое знаменитым конструктором Валентином Петровичем Глушко. Проектированием «Бурана» руководили Игорь Николаевич Садовский и Павел Владимирович Цыбин. В течение пяти лет были проработаны пять вариантов конструкторских схем. Одновременно выпускалась документация и велась подготовка производства. Окончательный вариант системы был утвержден Глушко 12 декабря 1976 года. Летные испытания предполагали начать во втором квартале 1979 года. При создании «Бурана» объединили усилия 1206 предприятий и организаций, почти ста министерств и ведомств [1].

В конечном виде корабль «Буран» (11Ф35) представлял собой орбитальный самолет (космоплан), выполненный по схеме «бесхвостка». В носовой части находилась герметичная кабина общим объемом 73 кубометра, в которой располагались экипаж численностью до десяти человек и основная часть аппаратуры. Полная длина «Бурана» — 35,4 м; высота при выпущенном шасси — 16,5 м, стартовая масса — до 105 т; масса полезного груза — до 30 т. Корабль был рассчитан на сто рейсов и мог выполнять полеты в пилотируемом и беспилотном вариантах [2].

Для отработки технологии сборки корабля и примерки его с наземным оборудованием были созданы два полноразмерных макета: ОК-МЛ1 и ОК-МТ. Для атмосферных испытаний был построен специальный аналог БТС-002 ГЛИ (ОК-ГЛИ), оснащенный турбореактивными двигателями. 10 ноября 1985 года состоялся его первый двенадцатиминутный полет. Всего до апреля 1988 года было проведено 24 полета [3]. Первым испытателем корабля-аналога стал Игорь Петрович Волк — руководитель группы кандидатов в космонавты, готовившихся по программе «Буран». Он сам побывал на орбите в составе экипажа «Союза Т-12», а после приземления сразу совершил полет на «Ту-154» и «МиГ-25» по маршруту Байконур — Ахтубинск — Байконур, доказав тем самым, что пилот способен управлять летательным аппаратом, проведя перед тем двенадцать дней в космосе.

Первый полет корабля «Буран» в беспилотном варианте был запланирован всего на два витка. В период с 14 января по 2 февраля 1988 года над ракетой «Энергия-1Л» проводились работы на старте с целью комплексной проверки систем. Фактически ракета была готова полететь в марте; сложнее обстояли дела со сборкой и испытаниями корабля.

9 октября работы по подготовке комплекса «Энергия — Буран» были завершены, и утром 10 октября огромный установщик массой 3500 т с помощью четырех мощнейших тепловозов направился в сторону старта. 28 октября, когда начались подготовительные операции к заправке ракеты, Госкомиссия и техническое руководство прибыли на командный пункт. К утру следующего дня, за десять минут до старта, начались автоматические операции по набору готовности. Но за 51 секунду до команды к началу движения «Энергии» процесс был остановлен: одна из площадок обслуживания не отошла от ракеты.

Устранение технических проблем и новая заправка носителя заняли довольно много времени. Следующая попытка запустить комплекс была назначена на 15 ноября. На этот раз циклограмма предстартовой подготовки прошла без замечаний. В 6:00 мск «Энергия» оторвалась от стартового стола и сразу ушла в низкую облачность. Через восемь минут завершилась работа ракеты, и «Буран» начал самостоятельный полет, выйдя на рабочую орбиту высотой 250–260 км. Бортовой вычислительный комплекс рассчитал и сообщил наземным пунктам параметры тормозного маневра. Уточненные данные о скорости и направлении ветра были переданы на борт. «Буран» стабилизировался кормой вперед и вверх. В 8:20 включился маршевый двигатель. Корабль начал снижение и через полчаса вошел в атмосферу. На высоте десяти километров он лег по траекторию, отработанную аналогом БТС-002 ГЛИ.

Несмотря на плохие погодные условия, к «Бурану» направился самолет сопровождения «МиГ-25», пилотируемый Магомедом Омаровичем Толбоевым. На экране ЦУПа появилось четкое телевизионное изображение корабля, который вернулся из космоса целым и невредимым. В 9:24, после выполнения орбитального полета и прохождения 8000 км в верхних слоях атмосферы, опережая всего на секунду расчетное время, «Буран» мягко коснулся посадочной полосы и, совершив небольшой пробег, замер в ее центре. Программа испытаний была выполнена полностью [4].

Планы по дальнейшему развитию программы «Энергия — Буран» предусматривали еще три беспилотных полета. В 1994 и 1995 годах должны были состояться четыре рейса третьего экземпляра корабля (изделие 2.01) с космонавтами. Для этих миссий НПО «Энергия» собиралось изготовить исследовательские модули, которые пристыковывались бы с помощью дистанционного манипулятора корабля к боковому узлу модуля «Кристалл» орбитального комплекса «Мир» [5].

Реализация намеченной программы оценивалась в 5 млрд руб. в ценах 1989 года. И первоначально она была поддержана Советом обороны, поскольку меньшее финансирование привело бы к стагнации и развалу ракетно-космического комплекса. Однако в том же 1989 году началась мощная общественная критика всей космической отрасли с призывами сократить непомерные расходы. Действительно, быстрой экономической отдачи от такой сложной и дорогой системы, как «Энергия — Буран», ожидать не приходилось. По оценке специалистов, она стала бы окупаться не раньше 1995 года, а приносить прибыль — лишь к 2003 году. И это в условиях плановой экономики!

Проблемой стала и высокая зависимость программы от военных заказов. «Буран» создавался прежде всего в интересах Министерства обороны, и вместе с кораблем проектировались полезные нагрузки для него. С целью поражения вражеских космических объектов были разработаны два боевых аппарата на единой конструктивной основе, оснащенные различными типами бортовых комплексов вооружения — лазерным (комплекс «Скиф») и ракетным (комплекс «Каскад»). Чтобы поражать наземные цели, в грузовой отсек «Бурана» собирались установить катапультную установку револьверного типа: она «выстреливала» планирующими ядерными модулями-бомбами. Пять таких бомб могли стереть всё живое с поверхности Земли в полосе шириной до 3000 км. Под «Буран» разрабатывались и высокоточные ракеты «Болид» в ядерном исполнении: они должны были атаковать бункеры и подземные базы, поэтому их бетонобойная боевая часть могла перед взрывом внедряться на глубину до 30 м.

Другой вариант использования «Бурана» в качестве носителя ударных средств предусматривал размещение на его борту орбитальных головных частей ракеты «Р-36орб», каждая из которых состояла из корпуса, приборного отсека с системой управления, тормозной двигательной установки и боевого блока с термоядерным зарядом. Блоки должны были выводиться на низкие орбиты ожидания высотой 150–180 км, при сходе с которых автономная система управления обеспечивала высокую точность попадания в наземную цель. «Буран» в одном полете мог вывести в космос до пятнадцати блоков, заменив аналогичное число ракет «Р-36орб» (для сравнения: в СССР было развернуто всего лишь восемнадцать шахтных пусковых установок этой ракеты).

Есть отрывочные сведения и о других военных аспектах применения советских космопланов. В частности, в рамках «асимметричного ответа» американской программе «Звездных войн» (Стратегическая оборонная инициатива, СОИ) рассматривались вопросы минирования околоземного пространства. Космические аппараты этого проекта, получившие наименование «Камины» (от «космические мины»), могли использоваться как в обычном, так и в ядерном снаряжении. Кроме того, для них предусматривался особый вариант снаряжения, способного создавать орбитальные бризантные облака, быстро и полностью «вычищающие» от искусственных объектов весь космос до высот 3000 км.

Помимо доставки на орбиту ударных средств (что могло пригодиться только на пороге глобальной войны на взаимное уничтожение), «Буран» собирались использовать для технической поддержки других военных проектов. Например, параллельно шли работы над орбитальным комплексом многоспектральной разведки «Сапфир». Его основой должен был стать оптический телескоп с диаметром основного зеркала 3 м. Проект успел продвинуться до изготовления летного образца. Согласно технологической карте, стеклянная заготовка зеркала должна была медленно остывать в печи несколько лет, но к моменту ее остывания распался Советский Союз, и «Сапфир» стал не нужен [6].

Разумеется, после триумфального полета «Бурана» западные эксперты догадались о его подлинном назначении. Однако они могли не переживать по поводу того, что СССР воспользуется преимуществом в «звездных войнах»: глава государства Михаил Сергеевич Горбачёв взял курс на «разрядку», и судьба космических систем, имеющих военное назначение, была предрешена.

Горбачёв сам заявил о своем выборе во время визита на Байконур в мае 1987 года. Главный конструктор ракеты «Энергия» Борис Иванович Губанов вспоминал: «Михаил Сергеевич остановился, ожидая, когда подойдет основная группа, и, глядя на „Буран“ (композиция ракеты и корабля пока называлась одним именем), сказал: „Ну… видимо, кораблю мы навряд ли найдем применение… Но ракета, мне кажется, найдет свое место…“ Молчание. Откровение вслух звучало как приговор. Не думаю, что эти фразы родились у него лично и только что. Остальные „молчавшие“ не возражали. Значит, они продолжали начатый не сейчас разговор» [7].

Конечно же, тема применения комплекса «Энергия — Буран» обсуждалась и позднее — в июле 1987 года на Совете обороны под председательством Горбачёва. Оказалось, что целевых грузов для «Бурана» пока нет, а в свете сокращения военного бюджета их создание не планируется.

При новом экономическом укладе, который возник после развала СССР, о сохранении и развитии комплекса нечего было и мечтать. Система «Энергия — Буран» была переведена из Программы вооружений в Государственную космическую программу решения народнохозяйственных задач. В дальнейшем Российское космическое агентство приняло решение о прекращении работ по «Бурану» и консервации созданного задела — как выяснилось, навсегда.

Часто спрашивают, почему наша страна не собирается возрождать столь мощную и высокотехнологичную ракетно-космическую программу. Ответ прост: если мы не готовимся к глобальной войне, то нет смысла заново тратиться на дорогостоящий проект, который в принципе не способен окупиться. Оказалось, что грузы куда дешевле выводить на орбиту с помощью обычных ракет-носителей, которые при желании тоже можно сделать многоразовыми. Кроме того, печальный опыт Space Shuttle показал, что использование космопланов в пилотируемым варианте не обеспечивает достаточную безопасность для экипажей, а любая серьезная авария с человеческими жертвами на годы остановит развитие космонавтики и, вполне вероятно, потребует очередного пересмотра всей ее стратегии. «Буран» был прекрасен, но ему, к сожалению, так и не смогли найти достойное применение.

1. Ракетно-космическая корпорация «Энергия» имени С.П. Королёва: 1946–1996 /
    Под ред. Ю. Семёнова. — М.: Менонсовполиграф, 1996.
2. buran.ru/htm/mtkkmain.htm
3. buran.ru/htm/anabst.htm
4. buran.ru/htm/flight.htm
5. buran.ru/htm/pilots.htm
6. buran.ru/htm/spirit.htm
7. Губанов Б. И. Триумф и трагедия «Энергии». Размышления главного конструктора.
    Том 3: «Энергия — Буран». Нижний Новгород: Изд-во НИЭР, 1998.

0